VI
«От скуки больше»
Капитан Сипаков, заведующий почтой в «Забытом» форте, произнес: «пики!», почесал колено и зевнул так, что у него даже хрустнуло за ушами.
— Стоит вистовать из-за такой дряни! — заметил юнкер Подковкин, малый лет за сорок, никак не осиливший до сего преклонного возраста русской грамоты и четырех правил арифметики и потому не удостоенный офицерского ранга.
— Нет, отчего же? Потрудитесь открыть! — заявил маркитант Моисей Касимов, не то из литовских жидов, не то из казанских татар.
— Порассмотрим... Эге! Ну-ка! Так! Еще, пожалуй, ремизец будет!
— Ну те к черту! Только пульку затягиваешь!
— Позвольте же, нельзя же!
Сипаков дремлет, пока Касимов разбирает его игру. Подковкин косится на графин и тарелку с остатками какой-то соленой снеди.
— Еще бы немножко рыбки-то подкрошили, Анфиса Петровна! — сладким голосом обращается он к перегородке.
— Не довольно ли? — слышится приятный, несколько ожирелый женский голос.
— Соснуть перед вечерним-то чаем. Эка скука, прости, Господи! — произносит Сипаков, он же хозяин дома.
— Тоска такая, страсть! — вздыхает за перегородкой Анфиса Петровна, его половина.
— Скоро почту ждать надо; вы уж не забудьте газетку или книжечку какую! — просит маркитант и отмечает мелом на истертом, порыжелом сукне карточного стола.
— Э-эх! — зевает Сипаков.
— А-ах! — зевает Анфиса Петровна.
— И то идти спать! — решает юнкер Подковкин, поднимаясь со стула.
Выпили гости, выпил хозяин; разошлись, залегли каждый на своем месте, и понесся храп по всему форту Забытому.
Мертвая тишина, тоска, скука!
Серое, знойное небо, серая даль, серые, бесконечные чащи джиды, колючего терновника, серые сыпучие пески, серая лента дороги, на которой давно уже не видно ни одного живого существа, и покойным, мягким, двухвершковым слоем лежит солонцеватая пыль, бережно храня полукруглые следы верховой лошади, расползшийся след верблюдов, прошедших здесь чуть не трое суток тому назад. Серые, однообразные линии крепостного вала, скучный казенный фасад одноэтажной казармы, покривившийся полосатый флагшток и безжизненно висящая на нем запылившаяся тряпка.
А неподалеку, сквозь редеющую чащу, — мутная, ленивая река, словно дремлющая в своих печальных берегах, словно втихомолку прокрадывающаяся мимо Забытого форта, боясь как-нибудь потревожить бесконечный сон его обитателей.
Жар, зной, духота. Не шелохнется воздух, не провеет в нем ни одна живая струйка и не разнесет по беспредельной степи ни этого смрада помойных ям, поднимающегося из-за угла полуразрушенной башни — остатка прежних кокандских укреплений, ни кислого, капустного запаха солдатских кухонь, приютившихся рядом с башней, ни даже спиртуозного запаха от маркитантских бочек, выставленных на солнце для просушки.
Все живое дремлет и спит, забившись от этой мертвящей жары всюду, где только есть хоть какой-нибудь намек на тень и прохладу. Ни одной собаки не видно на улице; даже около навеса мясника, где их собираются всегда целые стаи, и здесь дремлет только одна паршивая, рыжая собачонка и зализывает во сне свою искалеченную лапу.
Большая, жирная свинья, с полудюжиной поросят, одна только бродит по опустелым улицам и, глухо, внушительно хрюкая, тычет своим рылом во все, что только не найдет для себя любопытного. Перешла она улицу, подобрала мимоходом дынную корку, захватила кстати подошву солдатского сапога, да наколола рыло на гвоздь и бросила.
У опрокинутого тележного ящика, правее дегтярного бочонка, лежит старое солдатское кепи, рядом виднеется стриженый затылок, корявая рука, сжатая в кулак; закушенный пучок зеленого лука стиснут в этом кулаке; рой мух гудит над спящим, и слышно тяжелое, носовое прихрапывание.
Ткнула свинья рылом в этот загорелый, мясистый затылок; один поросенок принялся теребить лук из кулака, другой стал обнюхивать кепи, третий наведался, нет ли чего в дегтярном бочонке, четвертый еще полез куда-то.
— Отстань, земляк! Не могу больше! — глухо мычит во сне кузнец Малышка, унтер. — Сказано, шабаш, да и полно! Тетка Дарья, отваливай. Ишь, ты, каторжная, а я было...
Воспаленные глаза на минуту открываются.
— Комендантская! — бормочет кузнец и, повернувшись на другой бок, снова предается своему сладкому far niente.
Свинья со всем семейством путешествует далее.
А по дороге, мелькая в зарослях, шажком плетется верблюд; он тащит за собой что-то вроде тележки на трех колесах, вместо четвертого подвязана гибкая жердь; на этой повозке большой кожаный чемодан с железной цепью, несколько зашитых в холст ящиков, два-три узла; поверх всего сидит казак-оренбуржец в серой армячиннoй рубахе, с винтовкой за плечами. Совсем почти голый киргизенок сидит на горбах верблюда и всматривается вдаль: не завидит ли над этой бесконечной чащей тонкую черточку крепостного флагштока.
Это идет давно ожидаемая, желанная почта в форт Забытый, а отсюда она пойдет уже далее, по остальным фортам, вплоть до самого Ташкента.
***
Проснулся перед вечером капитан Сипаков и подошел к окошку.
— А, вот оно, вот! — улыбнувшись крякнул он, завидев въезжающую в ворота почтовую повозку, и потер себе руки.
— Шляпку вот эту отправь, не забудь, в Чимкент; вот и укупорка вся цела прежняя, только адрес я маленько залила салом; ну, да там разберут! — говорила Анфиса Петровна, принеся из-за своей перегородки шляпку с цветами и бантами, надколотый ящик, тряпку и веревочки с припечатанными концами.
— Эк, ты ее потрепала! Как я ее теперь отправлю?
— Известно, носится, не железная она; материал, ишь, ты какой дрянной!..
Анфиса Петровна потянула за банты.
— Говорила — на один раз, в церковь только сходить, а вот как заносила чужую вещь!..
— Ничего, не впервой; мантилью, что в Ташкент купчихе Федоровой из Петербурга высылали, я, почитай, два месяца носила, а ничего, сошло!
— Да, пока жалоб не было, Бог миловал!
— Была бы укупорка в порядке, а там не наше дело!
— Поди, чай готов?
— Тут, что ли, пить будешь?
— На дворе, за сараем. Ну, поди, не мешай! Постой! Там у тебя еще что-то есть? Душегрея никак?
— Пардесю, да ты ее погоди до следующей почты; послезавтра надеть надо!
— Ну, проваливай.
Анфиса Петровна вышла, захватив из почтового чемодана какую-то газету в обертке. Сипаков принялся за разборку.
Пришел юнкер Подковкин, забежал маркитант Моисей Касимов, заглянула в окно еще какая-то физиономия с бакенбардами.
— Вы, братцы, идите-ка за сарай, к Анфисе Петровне, а я пока займусь по службе! — пригласил их Сипаков.
— Служба прежде всего! — согласился Подковкин. — А-а, поглядеть, что это за книжица? — полюбопытствовал он и, захватив с собой «книжицу», вышел.
— Газеточек парочку можно? — осведомился Моисей Касимов и, не дожидаясь ответа, направился за сарай, тщательно освобождая на ходу «Сын Отечества» из его оболочки с печатным адресом.
— Смотри, назад в порядке вернуть! — крикнул им вслед капитан. — Эх, служба! — вздохнул он. — А частной-то переписки нынче что-то немного!
***
«Вот так-то оно, — думал он, занимаясь „разборкой“, — другой заорет: незаконно, мол, подло! А поди-ка сам, поживи здесь, в Забытом, шестой год, как я, не то еще со скуки сделаешь». — Анфиса, ножичек мой перочинный пришли и свечку! — «Кому какой от того вред может быть? А никакого; другой и не заметит вовсе, что в его писульку заглядывали, а мне польза и назидание. Эх, подумаешь, другой раз какие только письма бывают занятные, никаких романов не надо. „Петру Максимовичу Пустопорожнему, в собственные руки“, ну, это побоку. — Что же ножичек-то? — „Его превосходительству“… гм, печать частная, без орла... Эх! Подмывает, а страшно... а в этаких-то настоящий смак и сидит... Нешто Подковкина, позвать, он мастер? В прошлом году эдак-то большое бедствие для друга своего закадычного предупредил: донос это на него шел, куда следует, шел-то он, шел, да не дошел... хе, хе... „Господину Перловичу в Ташкент“... ну, это значит в карман; ужо поглядим!»
— Герася, нонче из нарядов ничего нет? — появилась в дверях Анфиса Петровна со свечкой и ножичком.
— Погоди, после, еще не глядел по тюкам!
— Маланья Ивановна забегала, сказывала: может, для ней пары ботинков каких-нибудь не будет ли, или там что-нибудь из другой обуви?
— Так вот я для твоей Маланьи Ивановны службой рисковать стану. Накось!
Сипаков сложил свои персты весьма непочтительно и протянул их к своей супруге.
— Только на невежество и способен, потому — мужик!
— Чаю пришли, ступай, графинчик тоже!
Часа два «разбирал» капитан почту. Анфиса было сунулась к нему, да дверь была на крючке.
— Что, занят еще? — осведомился Моисей Касимов.
— Заперся! — со злостью отрезала Анфиса Петровна. — Все, чтобы только от жены сделать тайно!
— Нельзя же, может, какой секрет государственный!
— Окна извнутри завешаны, — сообщил юнкер Подковкин, — я было заглянул, ан нет!
— Графин я ему туда снесла; нескоро теперь выйдет!
— А мы пока своим делом заняться можем... сдавай-ка, брат!
— Засядем... — согласился Подковкин,
Анфиса Петровна занялась по хозяйству.
***
Совсем стемнело, и давно уже пробили вечернюю зорю на фортовой гауптвахте. Засветились ряды красноватых четырехугольников — казарменных окон; мутная луна поднялась над рекой. Окончил Сипаков свои служебные занятия.
— Ты что, словно как не по себе? — заметила ему заботливая супруга.
— Ничего, что же, я в порядке. Все как следует. А что?
— Важное есть что-либо, надо полагать? — спросил Моисей Касимов. — Верно-с?
— Пустяки все... Что же, господа, преферансик?
— Не поздно ли?
— Что за поздно, самое время. Днем-то выспались, небось?
Уселись за преферанс.
Невнимательно играл Сипаков, не замечал ходов своего партнера, не замечал даже сигналов, которые делала ему Анфиса Петровна, успевшая как-то подглядеть прикупку.
Семь в червях без четырех остался.
— Фю-фю! — подсвиснул юнкер Подковкин и подозрительно поглядел на хозяина.
— Так, мол, и так, Иван Илларионович, вот, мол, какие дела под вас подвод...
— Что такое? — озадачился юнкер.
— Чего-с? — даже со стула вскочил Моисей Касимов.
— А? Как? Кто с чего ходил? — опомнился Сипаков и, выхватив какую-то карту, поспешил прихлопнуть ей пройденного Касимовым козырного туза.
— Нет, шалить изволите, так не полагается! — засмеялся маркитант.
— Не лучше ли бросить? — посоветовала Анфиса Петровна, предвидя для своего супруга плохие результаты пульки.
— Доиграем, отчего же?
— Ужин простынет!
— Ну, побережем записи до завтра! — предложил сорокалетний юнкер.
Покончили, поужинали, разошлись.
— Что бы такое было? Не догадываетесь? — спрашивал у Подковкина Моисей Касимов, когда они оба пробирались домой.
— Завтра проврется; много-много, если послезавтра узнаем. Дело бывалое, особенно, ежели выпьет!
— Кто идет? — протяжно доносилось с гребня крепостного вала.
— Свои! — пробасил юнкер Подковкин.
— Свои, голубчик, свои! — поспешил Касимов удовлетворить любопытного часового.
***
А Сипаков, перед тем, как лечь в постель, прошел к себе в комнату, вынул из кармана письмо, адресованное к Перловичу, и прочел его внимательно, останавливаясь, потирая себе лоб и вдумываясь в каждую фразу письма, в каждое его слово. Это было уже вторичное чтение, и по мере того, как оно приходило к концу, под нависшими усами читавшего разрасталась все более и более самая самодовольная улыбка.
— Голубчик, Герася, родной ты мой, что такое? — приставала супруга, ласкаясь к нему.
— Отстань! Спать ложись! — решительно объявил ей Герася.
— Ну, уж будто бы мне нельзя сказать? А-а, нельзя? Ну, хорошо же!
Анфиса Петровна сердито отвернулась. Сипаков принялся разоблачаться.
— Последний раз говорю — не скажешь? — поднялась на постели супруга. — Ну, что же?
— Не вашего, бабьего, ума дело! — произнес капитан и завернулся с головой в одеяло.