33
Маринка первая разглядела на берегу, возле причала, знакомую фигуру в полушубке и меховой шапке.
— Дедушка встречать пришёл.
— Верно, это Ковба, — сказала Анна, щурясь от дыма головешек, положенных в жестянку для защиты от комаров.
Лодка пошла быстрее, и Валентина с грустью оглянулась на островок, уже слившийся с синей полосой дальнего берега. Золотая солнечная рябь струилась по реке, широко текущей на полночь, уносящей этот солнечный блеск к болотистым низинам тундры. Ещё день прошёл.
«Мне нужно переломить себя и выйти замуж за Виктора, — подумала Валентина, — неужели я не смогу полюбить его?»
Она попробовала вообразить себя его женой, и ей захотелось плакать. Она никого не могла теперь любить, кроме Андрея. Его голос, его руки она любила, и она даже зажмурилась, представив, как она подходит к нему, и как его руки встречают и обнимают её. Неужели этого никогда не будет? Никогда!.. Валентина посмотрела на Маринку; та, морщась от низкого солнца, забавно изогнув розовые полуоткрытые губы, пристально смотрела на приближавшегося вместе с берегом деда. Сходство её с отцом ущемило и тронуло Валентину. Она вспомнила сияющее личико Маринки, когда она передавала ей «прибор» в день рождения, вспомнила, как смеялась она сегодня с рваной косынкой на пальчике: «Ой да я!»
«Ой, да какая я несчастная! — судорожно вздохнула Валентина, вспоминая негромкий, заразительный смех Андрея. — Нет, надо как-то переломить себя! Надо забыть... Вот пока его нет, совсем не думать о нём, и, может быть, всё пройдёт. Должно пройти. Забыть! Забыть!» — твердила она, охваченная озлоблением на самоё себя, на Андрея, на Ветлугина, который так хотел, но не мог заинтересовать её.
Анна первая выскочила из лодки, потянула её на берег, звучно шаркнув ею о камни; мутная вода, переливаясь в корму через изогнутые скрепы днища, опрокинула и залила зашипевшие головешки. Валентина тоже поднялась, строгая, притихшая.
— Ну, что? Едем? — обратилась Анна к Ковбе.
Он молча полез в карман, достал что-то, завёрнутое в грязную тряпицу, отстегнул огромную английскую булавку, начал не спеша развёртывать. Все трое с нетерпением следили за его трудными движениями. Размотав тряпку-платок, он вынул ровно свёрнутую бумажку, подал её Валентине и только тогда сказал Анне:
— Дохторов мобилизуют.
— Куда?
— В тайгу. Прививки делать. По телефону это передали со стана. Срочно, мол, требуется выехать. Постановление из области.
— На чём же я поеду? — беспомощно спросила Валентина, передавая бумагу Анне. — Тут пишут: в таборы кочевых эвенков... Где-то на Омолое.
— На оленях придётся, — сказала Анна.
Конюх Ковба с сомнением покачал головой:
— Трудно на них без привычки-то! Седёлка так ходуном и ходит, так и едет на сторону.
— Вы ездили?
— Так ездил. Как не ездил? Приходилось.
— Ну и как?
— Да ничего... Падал раз до ста, — Ковба посмотрел на огорчённое, озабоченное лицо Валентины, улыбнулся глазами: — Это я шутю — сто не сто, а раз пять падал.
— Если вы пять раз падали, так я, наверно, и сто раз упаду, — промолвила Валентина опечаленным голосом, но вспомнила, как ездила на лошади. — Ничего, я всё-таки быстро везде осваиваюсь.
— Конечно, освоитесь, — успокоила её Анна. — Мы дадим хорошего проводника, и он будет вас оберегать. Есть у нас один такой... Кирик.
— Кириков-то? — спросил Ковба. — Этот бедовый, с ним нигде не пропадёшь! У нас с ним дружба. Трубочку зимой у меня выпросил, взамен рукавички беличьи давал. Я не взял, так он мне после двух глухарей приволок. Вот он какой, Кирик-то!
— Ну, вот с ним и поедете, — сказала Анна, улыбаясь и Ковбе и своему воспоминанию о Кирике.
«Обрадовалась, что я уеду, — подумала Валентина, обиженная этой улыбкой. — Обрадовалась... Хотя его сейчас нет... и когда я вернусь, его еще не будет... Как же долго я теперь не увижу его!»
Молча пошла она за Маринкой и Анной.
По откосу берега густо цвела ромашка. Сухие сосновые иглы нежно потрескивали под ногами. Растущий посёлок походил на огромный парк. И было так грустно и хорошо итти краем этого парка над цветущей каймой берега.