33
Даже теперь, когда вопрос о разведке на Долгой горе разрешился блестяще, Андрей не мог забыть той жестокой обиды, какую нанесла ему Анна своим неверием. Он до сих пор не мог спокойно думать об этом, часто говоря про себя: «Неверие в твоё дело вне дома — большая обида, а дома — в сотни раз больше! Я понимаю, что я тоже как-то оскорбил её, неосторожно подойдя к её проекту, однако я ведь не препятствовал, не вмешивался так грубо, как она».
И всё-таки его что-то удерживало.
«Анна права: нам ни к чему соблюдать какие-то условности, надо кончать... кончать, иначе с ума сойдёшь, — думал он иногда, но, когда решался выполнить это, всё в нём холодело, и он с отчаянием повторял ту фразу, которую он произнёс на пароходе: — Да, как же это я!»
Странный шорох возле дома остановил Андрея. Но шуршала густо сплетённая завеса высохшей за лето фасоли, колеблемая порывом ветра. Свет из окна, падавший на веранду, желтил мёртвые листья, и неровная, сквозная тень их трепетала на дорожке.
Андрей тихо вошёл в столовую, взглянул мимоходом на вешалку: Анна еще не приходила. Он сбросил пальто на диван и, не снимая кепи — привычка, созданная отчуждением к дому, — пошёл к себе.
В квартире было тихо, только Клавдия возилась на кухне: плескала водой, что-то переставляла.
Проходя мимо спальни, Андрей в щель между косяком и портьерой увидел Маринку. Она в измятой фланелевой пижаме, босиком, сидела на своей кровати и тихонько играла — такая забытая в этой большой квартире.
«Как же это она... одна? — подумал Андрей и невольно задержался у порога: Маринка взобралась вдруг на спинку кровати, с ловкостью мальчишки прыгнула и перекувыркнулась на постели. — Вот ещё новости! — подумал Андрей, встревоженный и восхищённый. — Так же недолго и голову сломать!»
Но смелая шалость Маринки захватила его. Ему захотелось поиграть с нею, как в прежние дни. Он опустился на четвереньки, стал подкрадываться из-за двери к дочери...
В это время она снова прыгнула, перевернулась, вскочила на ноги и увидела... И Андрей увидел... её кругленькое, страшно побледневшее лицо, глаза её, изумлённые, огромные, гневно-испуганные. Он поднялся, выпрямился, шагнул... и она повалилась ничком, молча закрывая руками голову.
— Маринка, это я, Маринка, — растерянно звал он, подбегая к кровати. — Это же я, Мариночка, — ему показалось, что у неё от испуга разорвалось сердце.
Она уже отвыкла от шуток. Она не узнала его, вползавшего в комнату на четвереньках, в кепи...
«Проклятая кепка!» Андрей сорвал её и швырнул на пол. Руки его дрожали. Он потрогал Маринку, погладил ее плечики, и она забилась вся в беспомощном, не по-детски горестном плаче, припадая лицом к постели.
Андрей вытащил её из кроватки, сел с ней прямо на пол. С трудом оттаскивая от её лица судорожно стиснутые, мокрые от слёз ладошки, он целовал её, сам готовый разрыдаться.
— Ты разлюбила меня, Маринка! — сказал он, наконец с отчаянным укором.
Но она зарыдала после этого так, что ему стало страшно: она вся дрожала почти в истерическом припадке, маленькая, жестоко оскорблённая женщина.
— Ты, сам... Ты сам разлюбил нас... с мамой! — крикнула она, задыхаясь от рыданий, — Ты уйдёшь к Валентине Ивановне, а у нас родится маленькая... у нас. родится ма-аленькая девочка!.. Кого же она будет называть папой?
— Марина, — сказал Андрей глухо и нечаянно сдавил её. — Что ты говоришь, Марина! Откуда ты знаешь?
— Я знаю... Клавдия говорила дедушке Ковбе. Я всё слышала, — проговорила Маринка сквозь слёзы, только теперь по-настоящему пугаясь отца. — Пусти меня, мне больно! — вскричала она, оборвав плач и делая гневную попытку высвободиться. — Я сама буду играть с маленькой! Я сама буду беречь её! Но мне жалко, — слёзы снова ручьями полились по щекам Маринки, — мне жалко, что у неё совсем не будет папы. Она же спросит...
Теперь Маринка уже не вырывалась, а плакала, вся распустившись, потная от слабости и усталости. Андрей молча прижимал её к себе, гладил её босые ножки. Ему сразу стали понятны и обморок Анны в клубе и многое, многое другое... Он совсем забыл о назначенном свидании с Валентиной, а когда вспомнил, то оно показалось ему немыслимым: разве мог он оставить сейчас Маринку снова одну?
Птица вдруг ударилась о стекло. Потом другая.
— Кто это, папа?! — крикнула Маринка.
— Какая же трусиха ты стала! — сказал Андрей; глаза его смотрели на окно с напряженным суровым вниманием. — Это птицы улетают на юг. Они летят сейчас днём и ночью. Их так много... Свет из окна ослепил их, и они налетели на стёкла.
— Они разбились? — всхлипывая, осипшим голосом спросила Маринка.
— Не знаю.
— Иди, посмотри.
Андрей послушно пошёл и вернулся почти бегом.
— Там никого нет, а высоко-высоко летят журавли.
Когда Маринка уснула, еще всхлипывая и вздыхая во сне, Андрей отошёл от её кроватки и стал ходить по комнатам.
Он передумал всё и, хорошо зная характер Анны, решил, что она умолчала о своей беременности из гордости. Она не хотела связывать, понуждать его, раз уже не было между ними любви и дружбы... Но разве она разлюбила его? Андрей бесконечно вспоминал её слова, сказанные в клубе Ветлугину, всё выражение её лица при этом — выражение счастливой матери: «Для меня лучше то, что есть ребёнок». Конечно, не об одной Маринке думала она тогда. Значит, она ещё любит его: какая женщина может так уверенно носить ребёнка от нелюбимого, покинувшего её человека?
«Она простит меня! — неожиданно радостно подумал Андрей (до сих пор он об этом не смел и подумать). — Она должна простить. Я сделаю всё, чтобы она забыла... чтобы она была счастлива».
До сих пор он жалел её, теперь он весь был проникнут преклонением перед нею и вместе с тем острым состраданием.
Он ходил из угла в угол по своему кабинету, курил, выбегал на крыльцо, прислушиваясь к шагам прохожих. Он ждал Анну. Но она не приходила, и Андрей снова шагал по комнате, курил, думал и, промучавшись почти до утра, не дождался — уснул на диване, усталый, но впервые почти успокоенный.