Глава четвертая
Второй день тянулись буераки и скалы, выжженная солнцем прерия напоминала пустыню. И впрямь, кое-где ближе к морю, наносимые ветром пески глушили траву. Небо было почти бесцветное. Недалекие отсюда склоны Сьерры темнели обнаженными, выветрившимися кручами гранита и гнейса.[5] Дикие кусты колючки сменили лавр и хвою, отчетливей виднелись террасы — следы постоянных землетрясений.
Василий уже много суток был в пути. Ночью, укрываясь от холодных туманов, забирался в скалы и, слушая вой степных волков — койотов, раскладывал костер. Днем останавливался лишь для того, чтобы сварить похлебку или испечь на камнях лепешки. Несколько раз он мог подстрелить оленя, стремительно пересекавшего лощину или стоявшего, чутко прислушиваясь, на склоне увала. Но креолу жалко было губить прекрасное животное ради одного куска мяса. Остальное в такую жару пришлось бы бросить.
Насмешливый, колючий с людьми, он любил землю, цветы и травы, любил птичий щебет, рев великана-сохатого, крики лесного зверя.
Однажды, еще на Ситхе, он брел с Лукой к Озерному редуту. За огромным, вывороченным бурей корневищем их встретил медведь — свирепый гризли. Увидев людей, зверь бросился на шедшего впереди Василия, но тот вдруг остановился, подпустил медведя ближе, а затем вложил пальцы в рот и так озорно свистнул, что гризли присел, рявкнул и, ломая кусты, удрал в чащобу.
— Цыган, ну прямо цыган и есть, — еле оправившись от испуга, бормотал Лука, с уважением поглядывая на креола.
Бурая трава и серые нагромождения источенного зноем и ветрами камня, похожие на древние развалины, желтые пятна песка, заросли непролазных кустарников, редкое облако на сияющем небе — вот все, что окружало сейчас Василия.
В коротком, распахнутом под бородой кафтане, войлочной самодельной шляпе, с одеялом за плечами, в которое был увязан дорожный скарб, шел он уверенно и неторопливо, изредка раздвигая прикладом ружья жесткие кусты. Путь он держал по солнцу, а кое-когда взбирался повыше на террасу, чтобы увидеть море. До Монтерея уже было недалеко. На бумажку он срисовал с карты Кускова очертания берега. Цепкая память помогла узнать их. Год назад он проходил тут на судне.
Теперешнее поручение он принял, как всегда, ворчливо, с усмешкой. Полдня дразнил Луку, заявляя, что Кусков хочет послать их вдвоем, потому что Лука самый опытный человек в колонии. Промышленник верил, гордился и ждал, а потом обиделся, но сразу же отошел, когда Василий стал с ним прощаться.
— Прощай, Лука! — сказал креол. — Не серчай. Гишпаночку тебе приведу. Куда твоя Серафима! Гляди, какой орел!
— Ну, ты того… — строго промолвил польщенный Лука. — Серафима ишо… баба!
Уже совсем собравшись, Василий вернулся к нарам, на которых стоял его сундучок, подозвал промышленника.
— Ежели что — возьми себе. Лука, — сказал он по-необычному серьезно, а затем опять усмехнулся. — Вишь, добра сколько нажил. Только некому оставить.
Он ушел, а промышленник еще долго размышлял, стоя у опустелых нар. Креол еще никогда так не шутил и не выглядел таким возбужденным.
А Василию было не по себе. Всегда он уходил от людей с радостью, обрадовался и нынешнему поручению, но сейчас стало неожиданно смутно, и он сам не знал почему. Однако постепенно привычка взяла свое. Шуршала под ногами трава, в далеком мареве белели горы, кругом тишина и простор, а впереди новые, неизведанные места. Он почувствовал себя хорошо и спокойно.
До Монтерея — столицы Верхней Калифорнии и резиденции губернатора — осталось не больше двух дней. Это Василий разобрал по своей бумажке. Он шел теперь среди скал, рассчитывая за последним перевалом сразу спуститься в долину. Было очень сухо и жарко, как никогда за все эти дни. Пустынная прерия, казалось, усиливала зной. Только зеленые ящерицы блаженствовали на огненно горячих камнях.
Василий решил переждать жару. Он издали приметил высокий утес, торчащий над гранитным обрывом, и направился к нему. Наверное, там найдется хоть небольшая тень, а может быть, и хорошая выемка. Он свернул в сторону и, минуя заросли чапареля, двинулся напрямик к скале. Если бы он шел прямо, то заметил бы следы конских копыт на песке и что они тоже вели к камню, и что лошади были подкованы, но сейчас он ничего этого не увидел. Раскаленный ствол ружья жег плечи, войлочная шляпа и одежда пылали жаром, он торопился поскорее добраться до тенистого места.
Всадников он приметил только тогда, когда обогнул утес. Их было двое, и находились они именно в таком месте, какое и рассчитывал найти здесь Василий. Высокое и просторное углубление напоминало пещеру, пригодную для целого отряда. Нависшие скалы защищали от солнца, чистый прохладный песок устилал дно убежища. Люди лежали почти у самого входа, дальше виднелись расседланные лошади.
Василий даже не успел снять ружье. Застигнутый врасплох неожиданной встречей, он молча стоял перед пещерой. Один из лежавших, в расшитой позументами куртке, с повязанной голубым платком ушастой головой, темнолицый и горбоносый, был испанцем. Второй, совершенно безволосый, с желтым сморщенным лицом, короткой верхней губой, не прикрывающей зубы, в черной шляпе и черном, наглухо застегнутом сюртуке, как видно, — бостонский янки. Людей в такой одежде Василий уже встречал на побережье.
Увидев внезапно появившегося человека, оба лежавших не проявили никакого удивления. Креол не знал, что они наблюдали за ним уже минут десять.
— Слава Иисусу, синьоры! — поздоровался он по-испански и, скинув с плеча ружье и мешок, сел на камень. Казалось, такая встреча тоже была ему не в новинку.
— Господу богу, — ответил человек в черной шляпе. Голос у него был громкий.
Василий не торопясь начал развязывать мешок. Что за люди? На разбойников вроде не похожи, да и кого им грабить в таком глухом месте. Ранчеры? Путешественники?..
На всякий случай он решил разговор первому не начинать, пускай говорят они. Но ружье свое придвинул ближе, мешок завязал снова, достав из него только лепешку и кусок сушеной рыбы. Не снял и сапог, хотя ноги горели и мучительно хотелось остудить их в прохладном песке.
Некоторое время царило молчание, лишь слышалось звяканье уздечек и негромкое пофыркивание коней, жующих в глубине пещеры ветки нарубленного кустарника.
— Джозия Уилькок Адамс, — неожиданно представился похожий на бостонца человек, поднимая голову. Он все это время лежал, надвинув на лоб шляпу. — Русский траппер?.. Аляска далеко отсюда!
Джозия говорил, мешая испанские и английские слова, видимо, нисколько не беспокоясь о том, что его могут не понять. Ho Василий понял.
— Верно. Колония Росс ближе, — ответил он, разламывая рыбу. — Морем рукой подать. Не то что до Бостону.
Джозия приподнялся и сел.
— Мистер… откуда?
— Оттуда, — с хрустом прожевывая кусок юколы, подтвердил креол. — Зовут Василий.
— О!..
Бостонец сдвинул шляпу, плюнул между носками сапог. Маленькие острые глаза его уставились на собеседника, лицо стало рысьим,
— Русские нам братья, — сказал он совершенно другим тоном, и словно повторяя заученное. — Да, синьоры и джентльмены… Русские — великий народ. Мы — люди Нового Света, свободы и независимости — протягиваем им руку.
Апатия и пренебрежение его исчезли, он еще раз энергично плюнул, поднялся, нахлобучил шляпу.
— Пепе! Синьор — мой гость. Виски!
Испанец, до сих пор молча наблюдавший всю эту сцену, встал, порылся в поклаже возле седел, небрежно кинул посудину спутнику. Покрутив длинное багровое ухо, он вышел из-под навеса.
— Эта образина не пьет! — заявил мистер Джозия, не заботясь о том, что Пепе может услышать.
Василий от выпивки уклонился, но подобрел. Он с усмешкой следил за бостонцем, который, ничуть не огорчившись отказом, опрокинул флягу в рот и выпил сам все до дна.
«Здоров, сукин сын, хлестать», — подумал креол одобрительно.
Теперь он почувствовал себя свободнее. Наверно, бостонец — ханжа и пьяница и шляется тут, вынюхивая в горах серебро. На таких прошлым летом они с Кусковым уже натыкались. Василий даже обрадовался. Подвыпивший мистер мог сообщить ему полезные сведения. Видать, он забрался сюда из Монтерея. Но Джозия, сразу захмелев, стал вдруг сам расспрашивать про новую колонию, про солдат и пушки, про русскую армию, будто бы высадившуюся на реке Колумбии помогать англичанам, про самого Василия — куда он идет и зачем, а потом стал петь псалмы.
Только один раз Джозия очухался и умолк, когда Василий, рассвирепев от его дурацких вопросов, сказал, что идет к губернатору в Монтерей с важным письмом из самого Санкт-Петербурга. Невольно он потрогал лежавший за пазухой, упакованный в холстину пакет.
Вскоре бостонец, по всей видимости, заснул. Вернувшийся Пепе подкинул лошадям травы и тоже лег в углу. Жара спадала. Тени от скал стали длиннее. Легкий ветерок шевельнул сухой хвощ, росший между камнями, стих. Воздух уже не был таким удушливым, исчезло марево.
«В самый раз итти», — подумал Василий. Ноги его отдохнули, но нестерпимо одолевала дремота, а до вечера можно еще сделать не одну милю. Новым своим знакомым он не компаньон, да и направляются они не в ту сторону.
Он медленно взвалил на плечи одеяло, поднял ружье. Никто из лежавших не шевельнулся.
— Счастливо оставаться, синьоры! — сказал он громко. — Прощайте!
Но синьоры не ответили. Видимо, уснули крепко. Только на одно мгновение Василию показалось, что у Джозии дрогнуло веко.
— Дрыхнут, дьяволы. Что им! У них кони! — пробурчал он с невольной завистью.
Поправив сверток на плечах, он чуть пригнулся, чтобы не задеть нависшего над входом камня, и выбрался из-под навеса. В тот же момент Джозия выстрелил ему в затылок. Василий дернулся вперед, повернулся и упал в остывающий песок. В последний раз до слуха донеслось, как шарахнулись и забились в пещере испуганные грохотом кони.
…Час спустя Уилькок Адамс сжег на костре конверт и окровавленную холстину, бумаги переложил в карман плотно застегнутого сюртука. Пепе оседлал лошадей. Дневной зной ушел — можно было покидать пещеру.
Скоро топот копыт смолк, стало пусто и тихо. Нежаркое вечернее солнце освещало нагромождения скал, плато и темную, неподвижную фигуру Василия. Он лежал, раскинув руки, словно обнимал землю. На сбившейся в сторону бороде и сорванной выстрелом самодельной шляпе засохли сгустки крови. Зеленая ящерица сидела на прикладе ружья.
Далеко, но постепенно приближаясь, послышался вой койота. Ночной хищник почуял добычу.
* * *
Дон Хосе Ариллага, губернатор Калифорнии, уже много дней не вставал с постели. Весь этот год из-за больной ноги он редко покидал президию, не бывал в соборе и совсем не выезжал из Монтерея. Приближалась старость, и в жизни уже не было радости. А то, что творилось кругом, вызывало только досаду и омерзение.
Несметные орды американских бродяг, день и ночь тянувшиеся к берегам океана, осели у самых границ Калифорнии, занимали долины и реки, жгли леса и взрывали горы, овладевали лучшими землями. Вице-король был глух и слеп, инсургенты поднимали восстания, испанцы соединялись с индейцами, чтобы пролить кровь таких же испанцев… У него самого не осталось ни семьи, ни привязанностей. Жена и дети жили в Мадриде, старый друг Аргуэлло замкнулся у себя в Сан-Франциско, маленькая Конча уединилась в суровой миссии. Бедная девочка! Русский мог сделать ее счастливой…
Высохший и еще более потемневший, с серебряной головой и такими же усами, он целые дни полулежал, опершись на подушки. В комнате с опущенными решетками горели свечи, мальчик-метис читал ему вслух книгу. А когда губернатор закрывал глаза и дремал, мальчик потихоньку играл сам с собой в карты.
За стенами президии шла та же жизнь, город оставался по-прежнему скучным и пыльным, туманы и зной так же сменяли друг друга, в соборе ежевечерне звонили Angelus, изредка приходил корабль, прибывали приказы. Но теперь они были многословнее и тревожнее. Чаще в них встречались слова: «инсургенты», «Мадрид», «Наполеон», «гверильос». Война в метрополии волновала и колонии. В последнем приказе негласно указывалось уменьшить гарнизоны пограничных президий и усилить солдатами миссии Санта-Клара и Санта-Роза. Одновременно с этим приказом прибыл на корабле и синьор Джозия Уилькок Адамс, неофициальный агент из Колумбии.
Вспоминая это имя, дон Ариллага морщился и в раздражении откидывался на подушку. Янки держался так, словно приехал к себе домой, и, как видно, не очень спешил отсюда убраться. Осматривал гавань и город, по нескольку суток пропадал в окрестностях, встречался с падре-президентом — личным врагом губернатора, собирал бродяг, рудокопов и золотоискателей. А потом, даже не спросив разрешения, в любое время являлся к больному, кашлял, плевал и, надвинув шляпу на лоб, развалившись в качалке, нудно и методично расспрашивал губернатора. Больше всего интересовался русскими, новым их заселением, посещением побережья Резановым.
Сегодня Джозия Уилькок явился под вечер. Видно было, что он прямо с дороги, красноватая пыль покрывала его сапоги, шейный платок грязен и в пятнах. Но на голом лице скопца не замечалось никаких следов усталости.
Войдя, он дал подзатыльника мальчишке-метису, вскочившему при его появлении, кивнул больному и уселся напротив него в качалку.
— Господу богу! — произнес Джозия и закашлялся.
Чтобы не выдать раздражения, Ариллага закрыл глаза. Сегодня ему было лучше, он продиктовал два письма, съел суп и лепешки, но появление американца снова подействовало угнетающе. Однако он молча наклонил голову.
Некоторое время гость раскачивался в кресле, а затем остановил качалку и, вытянув ноги, касаясь ими постели губернатора, спросил:
— Известно ли вам, достопочтенный синьор, что русские построили крепость на земле испанского короля? Вопрос первый. Известно ли вам, что там есть пушки? Вопрос второй. Известно ли также вам, что русские собирают силы, чтобы вторгнуться в Калифорнию и захватить ее в свои руки? Вопрос третий.
Джозия говорил отрывисто, будто метал в собеседника слова, и, внезапно начав, так же внезапно умолк.
Ариллага уже привык к бесцеремонным манерам янки, вмешательству его во все дела, и потому вопросы его нисколько не удивили. Он только боялся, что не сможет сдержаться. Но губернатор пересилил себя и спросил, в свою очередь, откуда у почтенного синьора такая удивительная информация. Сам он знает, что русские действительно высадились на берегу пустынной бухты за заливом Святого Франциска. Они собираются сеять там пшеницу и разводить скот и по своем прибытии сразу же прислали человека известить его об этом.
— Я не уверен, синьор Джозия, что мы, испанцы, имеем право на ту землю, — закончил он холодно. — До сих пор я знал свои границы.
Джозия из-под шляпы поглядел на изможденное лицо губернатора, на его усы и белую эспаньолку, сложил на подлокотнике руки и совершенно неожиданно изменил тон.
— Великие штаты нашей Америки, — сказал он тягуче, словно проповедуя, — зажгли факел свободы и независимости и проливают священную кровь своих граждан, чтобы освободить человека и указать Старому Свету путь…
Ариллага с брезгливостью слушал наглые и ханжеские слова шпиона Колумбийской компании. Он давно знал им цену.
Не меняя позы, Джозия Уилькок Адамс вынул из бокового кармана сюртука сложенную вчетверо бумагу и передал ее губернатору: это была «прокламация», которую бостонец обнаружил в пакете, найденном у убитого Василия. Остальные бумаги и письма Баранова и Кускова Джозия предусмотрительно сжег.
— Экцеленца губернатор знает свои границы, — заговорил он снова отрывисто и резко. — А русские их не знают. Они умнее вас, мистер Ариллага. Они действуют под видом торговой компании… Эту бумагу я нашел у убитого индейцами тайного агента Баранова. Он нес ее инсургентам.
Губернатор молча развернул послание. В нем ничего крамольного не было. Однако, направленное без обращения к губернатору, непосредственно к «благородным и высокопоставленным господам Гишпанцам, живущим в Калифорнии», оно показалось подозрительным. Тем более, что Джозия упомянул о мятежниках, появившихся в этих местах.
Губернатор боялся и ненавидел их еще сильнее, чем американцев. В прошлом году, наконец, был расстрелян метис Идальго, шестидесятилетний поп, собравший в Новой Испании тысячи индейцев и бандитов против его величества короля. Теперь опять разбитый сброд ожил, появился новый главарь, тоже поп, Морелос. В депешах из Мексики вице-король предупреждал о настроениях в Калифорнии. Инсургенты появились и в этих местах…
— Где вы нашли убитого? — губернатор приподнялся и, опираясь на руку, с трудом осилил одышку.
— У склонов Сьерры.
— Он был один?
— Да.
Ариллага протянул руку к колокольчику, стоявшему у изголовья, но не позвонил, а снова устало опустился на подушки и закрыл глаза.
— Благодарю, синьор Джозия. Я займусь…
Бостонец качнулся раза два в своем кресле, встал и не торопясь вышел, открыв носком сапога дверь.
После его ухода губернатор долго лежал, стараясь разобраться в услышанном. Он не верил ни одному слову Джозии, который, наверное, сам помогал бандитам. А русские еще верят в дружбу янки! Но вся эта возня ему надоела… Наконец он позвонил и велел вызвать секретаря и капитана Риего — начальника крепостной кавалерии. Немолодой рассудительный офицер получил приказ выехать на рассвете в президию Сан-Франциско.