Глава седьмая
Второй день маленький отряд двигался по равнине. Голая, выжженная солнцем прерия с редкими песчаными холмами тянулась одуряюще однообразно и, казалось, никогда не кончится. Горные леса и каньоны остались позади, кругом была степь, пустыня, пески. Ничто не останавливало взор, не настораживало слух. Лишь легкий ветер шевелил сухую траву.
Путники шли молча. Жара уже спадала, угасал день, но равнина оставалась по-прежнему унылой и безрадостной. Ни деревца, ни тропы, ни единого признака близости человеческого жилья. А по словам индейцев, указавших дорогу, миссия должна находиться где-то в этих местах.
Сбиться с дороги путники не могли, они шли по солнцу, но разница, как видно, была в том, что индейцы передвигались быстрее.
— Чертовы стрекачи! — ворчал Лука, прихрамывая.
Он стер себе пятку и все откладывал намерение присесть и переобуться. Ждал, что вот-вот покажется миссия.
— Ну и места господь послал! То тебе бездны, то тебе горы, то тебе геенна огненная! А может, набрехал ты чего, Манук?
Алеут брел позади. Он был мокрый и грязный от духоты и пыли, но ни разу не пожаловался и не остановился. На темном скуластом лице не отражалось ни досады, ни утомления. Зато жара донимала его больше всего.
Один Алексей не чувствовал усталости. И степь не удручала его. Новые места всегда увлекали, хотя бы они были ледяной пустыней. А тут предстояла встреча с францисканцами, о которых он столько слышал, представлялась возможность самому побывать в миссии.
Приближался вечер. Медленно склонялось к закату солнце, розовели песчаные холмы. Духота исчезла, итти стало легче, но равнина оставалась безлюдной. Алексей все же решил двигаться до полной темноты и только тогда стать на ночевку. По крайней мере, сегодня они сделают лишнюю милю.
Так прошли они еще с полчаса и вдруг неожиданно все трое остановились, как по команде. Из-за видневшихся слева невысоких холмов донесся протяжный звон, через секунду повторился, затем еще и еще… Звон поплыл над прерией, размеренный и неторопливый, странный и чужой для этих диких мест. Как видно, это звонил к вечерне колокол миссии.
Алексей, а за ним Манук и Лука взбежали на пригорок. Так и есть! В полумиле от них виднелись строения монастыря. Высокие слепые стены, крытые черепицей, белели среди песков и были далеко заметны. Если бы путники раньше обогнули бугор, они бы их сразу увидели. Зато, кроме колокольного звона, ничто не указывало, что здесь божья обитель. Не видно было ни церкви, ни колокольни, ни даже креста. А закрытые ворота и безлюдье еще больше усиливали ощущение настороженной замкнутости ее обитателей.
— Прямо тебе фортеция! — сказал Лука не то с досадой, не то с уважением. — Ишо нас и не пустят!
В молчании они подошли к стенам. Солнце уже опустилось за холмы, ровный вечерний свет струился над равниной. Стих колокол. За массивными, сложенными из белого известняка стенами не слышалось никаких звуков, узкие деревянные ворота были заперты.
Не говоря ни слова, Алексей поднял камень, валявшийся у стены, и решительно постучал им в ворота. Некоторое время полная тишина была единственным ответом, а затем, когда помощник Кускова хотел повторить стук, внезапно из небольшого окошечка над входной аркой чей-то тихий голос спросил по-испански:
— Кто вы такие и что вам нужно, люди?
Очевидно, в окошечко уже давно наблюдали.
Эти несколько слов Алексей понял. Он поднял голову, чтобы разглядеть спрашивавшего, но отверстие находилось высоко и было прорезано в толстой стене, как бойница. Снизу ничего не было видно.
— Мы русские. Друзья… — выложил он почти весь свой запас испанских слов. — Просим ночлега.
— Американо?
— Нет, синьор.
— Инглас?
— Нет, синьор. Русские… — Алексей больше не знал, как объяснить. — Санкт-Петербург. Ситха. Баранов…
За стеной смолкли. Как видно, соображали. Затем послышался шорох — окошечко закрылось.
— Черт!
Обескураженный, Алексей повернулся к товарищам.
— Вот невидимый дьявол!
Он сорвал травинку и сердито начал жевать. Кусков говорил, что францисканцы всегда принимали его с почетом, звонили даже в колокола. Может быть, тут ничего о поселении и не слыхали?
— Пальнуть бы из ружьишка! — предложил Лука возмущенно. — Тут тебе прямо всякое безобразие. Ишо в колокол трезвонят! Два дня до них перлись, не пимши, не емши…
Один Манук уселся на камень и преспокойно начал переобуваться.
Алексей прошелся вдоль стены, завернул за угол. Стена была сложена из беловатого известняка, скрепленного глиной, сажени две в вышину, и на всем протяжении не имела ни бойниц, ни окон. Лишь в западном углу, невысоко от земли, виднелась узкая амбразура. Лоза дикого винограда укрывала ее до половины своими листьями.
Одинокое, освеженное зеленью окно так резко выделялось среди всего этого глухого однообразия, что Алексею захотелось подойти к нему поближе. Но он не успел сделать и полдесятка шагов, как голос Луки заставил его вернуться. Промышленный махал руками и указывал на ворота.
Алексей подошел вовремя. Тяжелая дубовая створка заскрипела на петлях, приоткрылась, и на пороге появился щуплый седой монах с круглыми, черными, словно бусинки, глазами. Он был в темной сутане, но без шляпы, отчего маленькая стриженая голова и подвижный длинный нос придавали ему сходство с мышью.
— Во имя отца, и сына, и святого духа… — сказал он, разглядывая незваных пришельцев. — Пусть достойные русские синьоры извинят нерасторопность служителей…
Монах произнес это быстро и тихо и, не дожидаясь ответа, распахнул ворота. Алексей успел заметить, как испуганно отскочил в сторону стоявший у стены длинный оборванный служитель и как низко склонился перед начальником. Помощник правителя не понял слов настоятеля, но, уловив слово «русские», догадался, что имя Баранова истолковано монахом правильно. Это его успокоило. Значит, легче будет объясняться. Может быть, здесь знают и о колонии, тогда посещение миссии принесет двойную пользу?
Монастырский двор почти ничем не отличался от внутреннего расположения президии, но Алексей еще не бывал у испанцев и потому присматривался ко всему с любопытством. Напротив ворот, на другой стороне площади, стояла церковь с невысокой звонницей, перед ней высился огромный деревянный крест. Вдоль стен были расположены жилые строения с крытой галереей, дальше виднелся сад. А в левом дальнем углу двора — конюшня и хижины для индейцев.
Во дворе было пусто. После вечерней молитвы индейские хижины запирались, солдаты и монахи не выходили из своих помещений. Но об этом путники узнали позже, а сейчас такая безлюдность производила странное впечатление. Словно все здесь притаились. Лишь несколько слуг прошмыгнули в конце двора.
Перед главным зданием монах остановился и, указывая на дверь, пригласил войти.
— Сюда, синьоры!
Он ввел их в большую комнату с высоким потолком и голыми кирпичными стенами, от которых приятно отдавало прохладой. Мебели почти не было. В углу между двух окон стоял аналой, за ним белело слабо освещенное огарком деревянное раскрашенное распятие, у западной стены — стол и две лавки. Зато возле двери лежала целая гора пухлых травяных матов, как видно, заменявших миссионерам постели. Увидев их, все трое путников почувствовали, как основательно они устали. Лука даже хотел сразу же присесть, но, памятуя о тонкости обхождения в чужих местах, стерпел.
Слуга-индеец принес две свечи, и настоятель жестом пригласил гостей садиться. Затем сказал индейцу несколько слов. Тот исчез.
— Наказал доставить еду, — быстро шепнул Манук Алексею. — Это он по-мивокски.
Алексей обрадовался. Он не думал, что с языком дело так упростится. Еще возле монастыря он понял, что сгоряча затеял все это предприятие, явившись сюда с ничтожным запасом испанских слов, выученных когда-то при помощи Василия.
— Ну, слава тебе! — вырвалось у него невольное восклицание. — Теперь переводи, Манук!
Он поднялся с лавки и сказал с веселой прямолинейностью:
— Мы боялись, сударь, что незнание языка помешает нашему разговору. Мы — русские, из форта Росс, живем недалеко отсюда и хотим завести с вами дружбу. Господин Кусков, наш правитель, писал синьору губернатору и послал нас в сей вояж…
Алексей считал, что некоторое отступление от истины не помешает, тем более, что Кусков все равно собирался в ближайшее время начать деловые разговоры с францисканцами. Он приостановился, наблюдая, какое впечатление произведет его речь на монаха, но лицо миссионера оставалось непроницаемым, и только когда алеут произнес первые индейские слова, у него на секунду сузились глаза. Потом настоятель сказал по-испански:
— Не понимаю вас, синьоры.
Алексей глянул на Манука. Тот недоумевающе заморгал и умолк.
Монах произнес еще какую-то фразу, наверное, даже не на испанском языке (Алексей не понял ни одного слова), и, поклонившись, вышел из горницы.
— Здорово! — усмехнулся Алексей.
— Не может быть того! — горячо зашептал Манук. — Я слышал, он говорил сам. Видно, не хочет.
— Не может, не хочет… — огрызнулся Лука, выдирая из бороды репей. — Монахи, они всегда хитрые. Чо, мы в свою избу пришли?.. Хоть бы поесть дали!
Об этом настоятель позаботился. Спустя минуты две после его ухода тот же слуга принес лепешки, кувшин с вином, сушеный виноград и кусок холодного мяса, обильно сдобренный чесноком и перцем. Манук попробовал было заговорить с индейцем, но слуга, испуганно оглянувшись на дверь, не ответил и сразу же ретировался.
— Здорово! — повторил Алексей. Теперь он ясно видел, что их избегают, а может быть, и боятся.
Он ничего не сказал товарищам и хмуро принялся за еду. Во всяком случае, он твердо решил передать монаху слова Большого Желудя. Пусть сколько угодно притворяется, что не понимает по-индейски.
Однако настоятель больше не пришел, а вместо него явился косой узкоплечий монах и, шлепая вялым ртом, сказал, что падре Реверендо — почтенный отец Микаэль — просит извинить его отъезд к больному и надеется, что достойные синьоры хорошо отдохнут под крышей святой обители. Служитель церкви сам разостлал на полу циновки и, кланяясь, удалился.
Из его речи Алексей разобрал лишь имя настоятеля и пожелание доброй ночи. А то, что монах не привел слугу приготовить постели, окончательно убедило его в справедливости подозрений. Но делать нечего — утро вечера мудренее.
Он приказал Луке и алеуту ложиться, а сам, погасив на столе свечи, подошел к окну. Несмотря на усталость, ему не хотелось спать. Неясное чувство беспокойства и ожидания событий не покидало его с той самой минуты, как он переступил порог монастыря.
Вечер давно наступил и кончился. Полноликая луна взошла над оградой, озарила часть двора, пересеченного длинной тенью креста, белую стену звонницы. Второе окно выходило в сад. Оно не было защищено обычной решеткой, и сквозь узкую прорезь виднелись кусты и деревья и между ними широкая тропинка, ведущая куда-то вправо. Пятно света, не от луны, а из не видного отсюда окна, лежало на этой дорожке с нависшими над ней серебристыми листьями оливы.
Кто-то тоже еще не спал и даже не собирался ложиться, потому что свет в окне стал ярче, словно передвинули свечу поближе, а потом раздались негромкие звуки клавесина. Ничего, конечно, в этом особенного не было, играть мог любой из монахов, но Алексей вдруг почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. Грустная повесть Петронио не выходила из памяти, и стремление побывать в миссии невольно было связано с нею. Правда, странный разбойник называл местность Сан-Пабло. Но названия миссии они не знали, надпись на молитвеннике солдата могла быть сделана и много лет назад… Может быть, это и есть та миссия, где живет осиротевшая синьорита?
Алексей взобрался на подоконник и заглянул в сад. Но рассмотреть освещенное окно мешали кусты и густая листва, зато звуки клавесина прекратились и послышался быстрый возбужденный голос. Стена и расстояние не давали возможности что-либо разобрать, однако Алексею показалось, что говоривший грозит и злится. Потом хлопнула оконная решетка, а минуту спустя донесся стук двери и сразу же топот копыт пущенного в галоп коня.
Подбежав к первому окну, Алексей только и успел заметить метнувшуюся за ворота тень. Крайне заинтересованный, он вернулся на прежнее место, заглянул в сад. Теперь свет, падавший на дорожку, стал слабее, очевидно, свечу снова передвинули в глубину комнаты либо заслонили каким-нибудь предметом. Гуще и темнее выглядели кусты. Звуки клавесина не повторились. Полная тишина вновь окутала миссию.
Но Алексей не покидал своего наблюдательного пункта. Им все больше и больше овладевало чувство ожидания чего-то необычайного, что должно обязательно произойти еще сегодня. Уединенная миссия, настороженный прием, странное поведение настоятеля, всадник, а главное — вероятность того, что здесь находится та девушка, о которой говорил Петронио, создавали это состояние приподнятости.
Так он провел, может быть, час и почти не удивился, когда открылась дверь и закутанная в какое-то длинное покрывало девочка-индианка проникла в комнату. Девочка огляделась, затем, осторожно обойдя спящих Луку и Манука, подошла к Алексею.
— Синьорита, — произнесла она, как видно, заученные слова. — Русский, иди!..
Не раздумывая, Алексей спрыгнул с подоконника и, схватив шляпу, последовал за маленькой проводницей.
* * *
Первое, что увидел Алексей, войдя в большую, полутемную комнату, невысокую женскую фигуру, стоявшую возле окна. Углы, высокий потолок тонули в полумраке, и две свечи, вправленные в железный подсвечник, еле освещали середину комнаты. Мебели здесь тоже было мало. Кресло, диван, шерстяная занавеска вместо двери в коридор, клавесин, скамеечки перед деревянной статуей. На стене что-то вроде портрета или картины. Но все это Алексей разглядел позже, а сейчас остановился на пороге и с нескрываемым любопытством смотрел на хозяйку комнаты. Он почти не сомневался, что перед ним донна Консепсия.
Услышав шаги, девушка обернулась и пошла навстречу. Это была Конча. Она почти не изменилась за эти годы. Такая же тоненькая, в темном глухом платье, смуглолицая, с длинными, без всяких украшений, локонами, с ясным, спокойным взглядом. Лишь похудело лицо да легкая складка залегла между чуть изогнутыми бровями.
Конча тоже несколько секунд рассматривала гостя. Смуглые щеки ее сейчас казались бледными.
— Я не видела русских шесть лет, — сказала она, наконец, так, словно только что прибежала издалека и ей трудно было говорить. — Я хотела вас видеть, синьор!
Она говорила по-русски, однако Алексей в первую минуту даже не сообразил этого. Перед ним стояла девушка, которую он давно хотел увидеть, но эта встреча ночью, в затерянной среди песков миссии, а особенно красота Кончи лишили его дара речи. С женщинами ему редко приходилось встречаться, всю свою еще недолгую жизнь он провел в море, походах, матери и той не помнил… Он продолжал неподвижно стоять у двери, а в глазах его было столько неприкрытого восхищения, что девушка невольно отвернулась, сложила веер.
— Я хотела вас видеть, синьор, — повторила она.
Только теперь Алексей спохватился.
— Синьорита… — сказал он чистосердечно, — я знаю, кто вы, я уже давно догадался. Мы никогда не забывали вас, наш священник каждое воскресенье упоминает вас в своих молитвах. И я знал, что вас встречу!
Большой, мужественный, смелый, он не мог лгать.
Конча быстро повернула голову. Тяжелые локоны соскользнули на грудь. По лицу словно пробежала тень.
— Не надо говорить об этом. Надо говорить о другом!
Она немного помедлила, посмотрела в сторону занавески, прикрывавшей вход в коридор, прислушалась. Затем, подойдя ближе к Алексею, решительно заявила:
— Я хотела вас видеть и сказать, синьор… Падре Микаэль узнал вас. Он был в горах, когда вы убили лошадь солдата. Но он вам ничего не скажет. От бешенства он сейчас лег больной… Он ненавидит русских. И он не один… Будьте осторожны, синьоры!
На секунду она умолкла, нахмурилась.
— В этих местах у вас мало друзей, и я хочу, чтобы вы знали.
— Спасибо! — Алексей сразу стал серьезен.
Минуту назад он забыл, что существуют друзья и враги, дела и опасности, сейчас он об этом вспомнил. Подсказала девушка, на которую он так бесцеремонно пялил глаза и которая, может быть, рисковала многим, чтобы произнести эти слова.
— Спасибо, синьорита, — повторил он как можно учтивее и сердечней. — Мы никогда не забудем вашей доброты!..
Ему хотелось сказать еще какие-нибудь хорошие слова, но он не мог их подобрать.
— Вы приезжайте к нам! — заговорил он, наконец, досадуя на свою неуклюжесть. — Посмотрите, как мы живем. Скоро к нам придет корабль из Ситхи. Такой, на каком когда-то приезжал господин…
Алексей чуть было не назвал имя Резанова, но, не зная, как отнесется к этому собеседница, удержался и начал говорить о постройке форта и еще раз пригласил Консепсию навестить колонию.
Однако девушка не заметила его обмолвки. Она слушала внимательно, нахмуренные брови ее разошлись. Когда же Алексей повторил приглашение, она вздохнула, покачала головой и, неожиданно взяв Алексея за руку, легонько подвела к окну.
Это была та самая амбразура, которую он заметил в западной стене. Отсюда виднелась прерия, голая и бугристая, облитая лунным светом. Тени невысоких холмов делали ее похожей на безводную пустыню.
— Здесь мой мир… — сказала Конча. — Теперь совсем… Он большой и немножко бедный… (Она говорила «немнёжко», да и вся ее почти правильная русская речь была по-детски мягкой.) Когда-то и я думала уехать отсюда и увидеть все. Теперь уже нет. Но я знаю, что время идет быстро-быстро… — она прислонилась к косяку окна, раскрыла веер. Маленькая ее головка была освещена луной. — Может быть, прошло уже сто лет… Я тоже хотела славы своей patria… Я была девочкой и плакала над словами епископа Монте Пелоза к письму Колумба: «Уже не осталось ни одной страны, которую можно было присоединить для торжества Испании, и земля слишком мала для таких великих дел…» Потом я подросла и увидела, что красивые слова очень далеки от великих дел… Но я всегда думала о вас!
Консепсия замолчала. Она ни разу не упомянула имени Резанова, и Алексей догадался, что ей трудно его произнести.
Он многое не понял, но грустный тон, горечь и печаль последних слов окончательно расстроили Алексея. Может быть, ей не с кем сказать и слова?.. Он молча комкал поля своей шляпы.
Прошло несколько мгновений. Неяркий огонек свечи озарял скудную обстановку комнаты, узорчатый от виноградных листьев вырез окна, темную фигурку возле него…
— Прощайте! — наконец, произнесла Консепсия. — Мне надо уходить… Я была рада вас увидеть… Не забывайте, что я сказала, остерегайтесь всего. И очень — Гервасио. Он тоже был здесь!
Еще раз кивнув головой, она отодвинула полог и исчезла в коридоре. Стук каблучков по каменным плитам гулко отдался под сводами…
Девочка-индианка снова повела Алексея через все здание. Проходя крытой галереей, чтобы спуститься вниз, в комнату, где спали Лука и Манук, он невольно остановился и посмотрел на равнину. Она была по-прежнему тихой и пустынной, но далеко, возле освещенных луною песчаных холмов, двигался всадник. Косая тень переползала бугры. Это, очевидно, был Гервасио, о котором говорила Консепсия.
Однако Алексей не думал сейчас о предостережении. Он с искренней жалостью думал о Конче.