Глава шестая
Уже восемь дней стояла «Юнона» в бухте Святого Франциска. Свежая и обильная пища, отдых, теплый пассатный ветер изгнали цингу, больные поправились, на корабле стучали молотки, звенела пила. Пользуясь стоянкой, матросы приводили в порядок судно, откачивали воду, конопатили, чинили такелаж. По вечерам, когда спадала жара, собравшись на баке, пели песни.
Многие из команды побывали на суше — ездили за водой и провизией, прошли несколько миль на шлюпке вверх по реке. Чужие деревья, высоченные скалистые горы, горячее солнце вызывали удивление и радовали новизной. Матросы усердно гребли до полудня и неохотно повернули назад.
— На Ситхе все нутро отсырело от дождя… — сказал корабельный плотник, расправляя сизую бороду, подвязанную к шее ремешком, чтобы не мешала грести. На шлюпке ходили Лансдорф и Давыдов. Мичман и натуралист ловили неизвестных насекомых и, увлекшись, сами еле оторвались от интересного занятия.
Но Резанов, кроме поездки в миссию и последнего визита семье Аргуэлло, все остальное время не покидал корабля. Вернувшись в тот вечер на судно, он сразу же отпустил дожидавшихся его офицеров, велел слуге ложиться спать и почти до рассвета просидел в своей каюте.
Оплывала свеча, приглушенно раздавались на палубе шаги вахтенного, тихо плескала в борта придавленная туманом вода. Туман был так густ, что на расстоянии двух шагов нельзя было различить основания мачты. Сплошной серой мутью стоял он перед иллюминатором. А только что сверкала луна, благоухающая ночь была прозрачно синей…
Первые минуты по возвращении на корабль Николай Петрович находился под впечатлением проведенного вечера и особенно разговора с Кончей. Ее наблюдательность и ум, нетерпеливое стремление помочь удивили и против воли волновали его.
Утром он распорядился достать из трюма с десяток топоров и пил, несколько штук коломенского холста с синим клеймом, кусок тонкого сукна, свечей и воска и связку отборных бобровых шкур. Все это предназначалось миссии Святого Франциска. Не дождавшись ответа из Монтерея, Резанов решил хотя бы показать товары, привезенные для обмена на хлеб.
— Поедем, господин навигатор, куртизировать святых отцов, — сказал он Давыдову, с любопытством наблюдавшему за начальником. Мичман давно не видел его таким. — Только на сей раз поедем как купцы. Подарки образцами товаров будут.
Мичман побежал переодеться. Любознательный, он готов был целые дни проводить на всяком новом берегу, исследуя места, собирая с Лансдорфом минералы и травы, встречаясь с людьми, а потом вечером записывал впечатления в большую тетрадь. Написанное он тут же читал пожилому матросу — денщику Афоньке — и сердился, когда тот засыпал.
— Мундир скорее, Афонька! — крикнул он еще на ходу. — К монахам поедем с его превосходительством.
— Не… — сказал Афонька, — не время. Господин Хвостов не пустит.
— Что?!
— Двое матросов убегли. Чужеземные бунтуются, — объяснил Афонька все так же неторопливо. — Сей минут господин лейтенант туда загремел.
— Кто тебе сказал? А? — Давыдов заволновался, подтянул кушак, шагнул к двери.
— Я, — ответил Афонька, — на камбуз за водой ходил… Ну и узнал…
Действительно, двое матросов, еще с вечера отправившихся стирать белье, не вернулись на судно, а трое бостонцев и рыжий пруссак Шмюде, нанятые Хвостовым при покупке «Юноны», открыто требовали списать их с корабля.
— Мы не хотим болш бить голодни на ваша дрянной Ситха и ваша дрянной русский флот, — заявил Шмюде, скрестив на груди тяжелые жилистые руки, дерзко надвинув шляпу до самых бровей.
— Снять шляпу! — тихо сказал Хвостов. Почти вдвое тоньше и на голову ниже матроса, он казался перед ним мальчишкой. Давыдов с испугом заметил, как у лейтенанта задергалось левое веко.
Немец нехотя подчинился.
— Теперь повтори про флот!
Шмюде молчал. А потом от удара кулаком вскрикнул и, качнувшись, схватился за лицо. Бостонцы отступили и, как по команде, сдернули шляпы.
Резанов подоспел в тот момент, когда присмиревший немец робко поднимал свою шляпу, а Хвостов, повернувшись к нему спиной, молча вытирал ссадины на пальцах обшлагом своей рубашки. Приказав Давыдову увести матросов вниз, Резанов обратился к Хвостову:
— Николай Александрович, — сказал он строго. Я еще подобного не наблюдал за вами. Что произошло, сударь?
— Немца только кулаком научить можно, — хмуро ответил Хвостов. — За оскорбление нашего флота в другой раз прикажу выкинуть за борт.
Резанов отменил поездку в миссию и, расстроенный случившимся, сам допросил матросов. Выяснилось, что люди бежали, чтобы не возвращаться в голодный Ново-Архангельск. Шмюде и бостонцы молчали, но Резанов догадывался, что от них идет смута. Это происшествие еще больше показало ему, что надо торопиться с переговорами.
— Приготовьте шлюпку, — сказал он Хвостову. — Надобно заявить дону Луису. Ежели не вернем изменников и не покажет строгого примера, нельзя будет управиться с людьми. Так мы и сами не дождемся ответа из Монтерея.
Однако, едва только матросы отвязали шлюпку, из крепости неожиданно донесся звук пушечного выстрела, затем второй, третий…
— Салют! — всполошился Давыдов, ожидавший Резанова на шканцах.
Он бросился к каюте посланника, но тот уже вышел на палубу, держа в руке подзорную трубу.
— Корабль? — коротко спросил он, направляя трубу на вход в залив.
— …Восемь, девять… — считал Давыдов количество выстрелов. — Ого, изо всех пушек!.. А сие откуда?
Новый звук выстрела долетел теперь со стороны берега, вслед за ним второй, и так опять до девяти. Желтый дым медленно поднимался над пустынным, поросшим кустарником мысом, где никто не предполагал наличия батареи.
— Ловко! — не выдержал Хвостов, сумрачно наблюдавший канонадой. — Господа гишпанцы понаставили пушек.
— И через дурацкий салют открыли тайную свою артиллерию, — засмеялся Давыдов. — Вояки!
— Кто-то приехал! — сказал Резанов, опуская трубу и протирая стекла полою мундира. — Только не морем, а по сухому пути. Смотрите! Может быть, сам губернатор. Коменданту такого почета не положено.
Он указал на скачущих по дороге всадников, удаляющихся в сторону президии. Густая пыль клубилась за ними, как облако. Несколько человек, возившихся с сетями у скал, бросили свою работу и тоже побежали следом.
— Господин Лансдорф и вы, мичман… — Резанов отдал подзорную трубу Хвостову и, обмахиваясь шляпой, отошел с солнцепека в тень мачты. — Вы поедете в президию и, если прибыл губернатор, приветствуйте его от имени государя императора и всех нас, выполняющих его волю и путешествующих кругом света. О чем другом говорить не нужно. В посланных мною бумагах все сказано. Ответ его запомните точно и в беседу не вступайте.
— А коли вернулся один комендант? — спросил внимательно слушавший Давыдов. — Гишпанцы любители всякого шуму.
Резанов подумал, затем, улыбнувшись, положил руку на плечо мичмана.
— Прилично поздравьте его с благополучным путешествием и всячески благодарите за ласку, оказанную его семейством. Скажите, что я буду считать себя счастливым сказать ему об этом лично.
— А ежели он передаст нам бумаги?
Давыдов старался выяснить все тонкости своей дипломатической миссии.
— Мы их привезем сюда, — недовольный задержкой, ответил Лансдорф, вздыхая и вытирая платком взмокшую шею. — Надо скорей ехать.
— Ни в коем случае, — сказал Резанов серьезно. — Вручение бумаг — политический акт. Это не входит в вашу комиссию… Все же полагаю, что прибыл губернатор или какой иной государственный чиновник. Господа испанцы обеспокоены появлением нашего судна.
Резанов угадал. Вернувшиеся часа через два Давыдов и Лансдорф рассказали, что из Монтерея прибыла группа офицеров во главе с губернатором Ариллага. С ними вернулся и комендант президии. Губернатор уже старик и очень устал, проделав свыше восьмидесяти миль верхом, но любезно принял русских, благодарил за приветствие и сказал, что надеется в скором времени со всеми увидеться.
В президии и ближайших деревнях стреляли из ружей, танцевали, пели, никто не работал. Одни индейцы гнули спины на накаленных солнцем полях. Солдаты и поселенцы радовались предлогу лишний раз попраздновать и побездельничать.
Начало было как будто благоприятным. Повеселевший Резанов распорядился приукрасить судно, подстричь матросам бороды, надеть что получше из одежды. Судя по приему, оказанному Давыдову и Лансдорфу, можно ожидать, что губернатор сам посетит «Юнону».
Утром это предположение показалось еще более вероятным. Заметно было большое оживление на берегу, виднелись солдаты и всадники, направлявшиеся в президию. Но время близилось к полудню, а ни губернатор, ни комендант или кто-либо из прибывших офицеров не появлялись. Лишь около двенадцати часов дня, когда Резанов с досадой снял парадный мундир, на берег выехали двое монахов и, размахивая шляпами, вызвали с корабля шлюпку. Один из них, сухонький и седой, похожий на мышь в сутане, был совершенно неизвестен Резанову, со вторым — падре Винценто, веселым и толстым настоятелем миссии Санта-Роза, — Николай Петрович познакомился в Сан-Францисском монастыре.
Жадно разглядывая корабль, монахи сообщили, что их послал комендант передать приглашение синьору Резанову на сегодняшний обед в президии. Затем, уже не скрывая любопытства, Винценто спросил, много ли на корабле товаров и правда ли, что у русских есть железные изделия. Резанов приказал подарить им по топору и, глядя, как обрадованно сунули монахи под свои сутаны подарки, с невольной улыбкой подумал, что, в сущности говоря, подданные его величества короля Испании ничуть не выше диких индейцев, которых они пытаются цивилизовать.
Но он был раздосадован легкомыслием и бесцеремонностью испанских властей, пославших монахов звать его на официальный обед. А главное тем, что губернатор даже не соизволил прислать кого-нибудь из своей свиты.
Николай Петрович вежливо поблагодарил миссионеров и сказал, что в скором времени лично отблагодарит господина коменданта за ласку, оказанную ему семейством Аргуэлло, но сейчас поехать не может. В доме у того остановился губернатор, с которым он, Резанов, находится в отношениях государственных, и до выяснения их вынужден с великим прискорбием отказаться от столь доброго и любезного приглашения.
Толстый монах, плохо понимавший речь Резанова, наконец, догадался, в чем дело, и, хлопнув себя по коленям, развеселился:
— Да, губернатор тоже вас ждет, синьор Резанов! Они все надели парадные мундиры, выстроили солдат, стоят на жаре…
— Падре Винценто не всегда успевает договорить, господин посол, — любезно объяснил второй монах. — Синьор губернатор просил вас оказать ему честь прибыть сегодня в дом президии. У него больная нога, и он еще не оправился после длинного переезда.
— А разве он не мог прислать офицера? — сказал Резанов.
Тогда Винценто чистосердечно признался:
— Мы предложили поехать сами.
Резанов улыбнулся и приказал слуге подать мундир и шпагу. Торопливость монахов, старавшихся опередить другие миссии, откровенная их заинтересованность изгладили неприятное ощущение от слишком уж домашнего приглашения губернатора. Он решил ехать. Тем более, что нужно было проверить, как держаться дальше.
Надевая ленту и ордена, Резанов расспрашивал монахов об урожае, о хозяйственных делах миссии и, наконец, как бы в шутку, спросил, разрешит ли им губернатор торговать с русскими. В этот момент он стоял перед зеркалом, приглаживая густые, слегка вьющиеся волосы, и увидел, как Винценто, даже привставший, чтобы ответить, был остановлен седым монахом.
Резанов сделал вид, что ничего не заметил, и, непринужденно продолжая разговор, понял, что монахи получили определенные инструкции. Чтобы несколько уяснить себе положение дел и, видя, что Винценто более откровенен, он повел гостей посмотреть корабль и, отстав с толстяком, спросил у него, как бы между прочим, о чем говорил с ними губернатор.
Вытирая лысину и отдуваясь, миссионер весело посмотрел на Резанова и ответил, что губернатор очень озабочен, куда пошли два большие судна «Нева» и «Надежда», и сколько у русских на корабле солдат. Но что миссии Санта-Роза до этого нет никакого дела.
«Боятся, — подумал Резанов. — Думают, что с чем другим пришел».
От этой мысли он повеселел. Преимущество было на его стороне. Однако перед тем, как отправиться вместе с миссионерами в президию, он отозвал Хвостова и приказал никого на берег не пускать и быть в полной готовности ко всяким действиям. Неизвестно, что еще может произойти. Затем легко и ловко прыгнул в шлюпку.
* * *
Дон Ариллага — губернатор обеих Калифорний — встретил Резанова, сидя в глубоком кресле. Позади кресла толпились приехавшие с губернатором офицеры, виднелось возбужденное лицо Луиса. Женщин в комнате не было.
«Как на официальной аудиенции», — с неудовольствием подумал Резанов, когда встретивший его на крыльце дон Аргуэлло поклонился и отошел в сторону. Монахи отстали еще во дворе.
Но неприязнь быстро рассеялась. Как только Николай Петрович, высокий и представительный в своем камергерском мундире со всеми орденами, ступил два шага, губернатор, опираясь на трость, попробовал подняться с кресла и, протянув руку, сказал с огорчением, как видно, искренним:
— Простите великодушно, синьор. Болезнь помешала мне приехать к вам.
Губернатор говорил по-французски. В интонациях его голоса как будто была искренность. Но раза два Резанов уловил пытливый, оценивающий взгляд.
Николай Петрович понял, что появление русских кораблей у берегов Новой Испании давно уже беспокоит калифорнийское начальство и что, возможно, получены обстоятельные инструкции из Мадрида. Очевидно, испанский двор по старой своей привычке не доверяет заключенному соглашению. Резанов решил добиться сегодня же более или менее откровенного разговора с губернатором.
Между тем дон Ариллага представил ему своих офицеров, извинился и пошутил, что монахи обогнали военных, сказал, что синьор Резанов и он на равных правах добрых гостей у его старого друга коменданта.
Не зная французского языка, комендант молчал, но худощавое темное лицо было сдержанным. Почтительно держались офицеры, а Луис что-то шептал такому же, как и он сам, безусому смуглому лейтенанту.
Отвечая на поклоны, Резанов раза два глянул в сторону широкой двери, выходившей в коридор. Ему показалось, что там промелькнула фигурка Кончи. Но девушка была занята по хозяйству и вышла только к столу.
Обед тянулся довольно долго и бестолково. Резанов слегка про себя посмеивался, глядя на суету домоуправителя и индейских слуг, разносивших острые пряные кушанья и вина, на счастливую, напыщенную донью Игнасию, принимавшую знатных персон, на старого Аргуэлло, сидевшего в конце стола среди молодежи. Надменность и высокомерие завоевателей давно полиняли в этой глуши.
Консепсия сидела рядом с падре Уриа и двумя монахами из миссии Санта-Роза. Она одна почти ничего не ела и не пила. Резанов видел, как несколько раз она быстро оглядывала стол и делала какие-то знаки майордомо. «Маленькая хозяйка», — подумал Резанов, что-то любезно отвечая донье Игнасии.
Заметив, что Резанов наблюдает за ней, девушка быстро отвернулась. После традиционного шоколада она ушла из-за стола и больше не появлялась в комнате.
Когда окончился обед, Николай Петрович сразу же попросил губернатора уделить ему час для беседы.
— Не удивляйтесь, господин губернатор, моей нетерпеливости, — сказал он серьезно. — Из писем вы уже, надеюсь, приметили, сколь дорого мне время.
Они остались в комнате одни. Слуги, убиравшие со стола, исчезли, хозяева и гости направились отдохнуть в галерею. Духота и зной не проникали сквозь толстые стены. Было тихо и прохладно, легкий аромат яблоневого цвета доносился из сада.
Придвинув кресло к окну, Резанов уселся напротив губернатора, примостившего свою больную ногу на скамеечку. Некоторое время он безуспешно раскуривал предложенную ему сигарету, затем положил ее на подоконник и решительно сказал, переходя прямо к делу:
— Искреннее расположение ваше, господин губернатор, помогает мне говорить откровенно и дружески. Я приехал к вам по поручению Российско-американской компании, находящейся под высочайшим покровительством, и хочу говорить от ее имени. Я знаю, как некие страны, желающие посеять вражду между нашими державами, способствуют проникновению различных слухов. Знаю и то, что испанский двор обеспокоен укреплением нашим на Ситхе. Но заверяю вас, что бояться вам надо не русских. Принадлежности Его Католического Величества в Новом Свете столь обширны, что с малыми силами защищать их нельзя. А коль скоро закончится война в Европе, британское королевство не замедлит сим воспользоваться. Оно уже потерпело поражение от Георга Вашингтона и так легко не уйдет отсюда. И подумайте, кого вам выгодно иметь соседями. Русских ли, которые хотят мирно торговать с вами и никогда не пойдут на ваши земли, или других, которые хотят прибрать весь американский материк к своим рукам? Давно известно, что Англия невоздержно присваивает себе права торговли, промыслов и обладания и при разграничении областей, прилегающих к ее селениям, размеряет для себя географическими градусами, а соседям предоставляет в удел мили, версты и сажени… Вспомните и то, что только три года назад Соединенные Области Америки купили Луизиану и вышли до самой Мексики. Не скрою от вас, что просвещенные люди России сочувствуют молодой Американской республике. Двадцать шесть лет назад мое отечество помогло ей в войне с Англией, создав лигу вооруженного нейтралитета и стеснив британский флот. Но народ не всегда управляет политикой, и интересы дела требуют напомнить о том, что есть… Ежели бы мы мыслили захватить ваши земли, согласитесь сами, что столь сильная держава, как Россия, давно не пропустила бы своих видов и вы нисколько не могли бы ей воспрепятствовать… Компании нужен хлеб для пропитания северных земель, а в Калифорнии его избыток и нет никаких товаров. Вот истинная причина моего приезда, и я хотел бы предварительно договориться с вами и послать договор на благоусмотрение и утверждение главного правления и государя императора…
Резанов говорил откровенно, и эта прямота понравилась губернатору. Он видел немало людей, слышал немало уверений, особенно от англичан и бостонцев, но правдивые, неприкрашенные слова умного, молодого еще собеседника заставили его сказать так же прямо:
— Я верю вам, синьор Резанов. И я могу только пожалеть, что не в моих силах ответить на многие ваши слова. Я предварен уже о доверенности вашего монарха к вам по отношению Америки и торговых видов, но по многим обстоятельствам так скоро и решительно ответить не могу. И я скажу еще… — губернатор скрестил пальцы на набалдашнике трости и посмотрел на Резанова. — Последние сведения из Европы показывают, что отношения вашей страны с Францией не так уже искренни, а отсюда и с союзными ей державами… Вы давно получали письма?
— Десять месяцев.
По вопросу губернатора Резанов догадался, что тот значительно больше его осведомлен в последних европейских делах и, встревоженный, попытался ответить как можно беспечней.
— Угрозы кабинетов, — сказал он с улыбкой, — не всегда должно принимать за наличную монету. А кроме того, в таком отдаленном краю можно узнать о войне, когда уже будет заключен мир… Люди, как мы с вами, посвятившие себя на все опасности, не должны уважать слухи.
— Правда… — губернатор поднял голову и, тоже вдруг улыбнувшись, потрогал эспаньолку. — Вы мне нравитесь, синьор Резанов. И я понимаю, что вы здесь желанный гость. Даже моя строптивая крестница не скрылась сегодня в миссию…
Он, как видно, хотел переменить разговор. Но Резанов, словно не замечая намерения губернатора, начал говорить о том, что вся Калифорния, президии, поселки и миссии давно не получают никаких товаров от метрополии, что испанское правительство не имеет возможности снабжать свои колонии. Он привел примеры, сообщенные ему падре Уриа, и сказал, что компании никаких выгод от торговли не нужно, не то что бостонским и английским купцам, тайно проникающим в мексиканские воды. Нужны честные, добрососедские отношения, которые, кроме дружбы, дадут еще и пользу и помогут увеличить благосостояние обеих Калифорний.
— Все святые отцы преклонят за вас колени, господин Ариллага, — сказал он в заключение.
— Я вижу, они уже преклонили их за вас, — улыбаясь, ответил губернатор. Ему нравился образованный собеседник, спокойные его манеры, за которыми угадывались сильная воля и большой опыт. Нравились настоящее уважение и любовь к своей стране, так отличавшие его от грубых и наглых янки. Оценил он и офицеров «Юноны», приезжавших вчера в президию.
Когда-то давным-давно рассказывали моряки, ходившие в северные воды, о том, как во время битвы с пиратами, врасплох напавшими на невооруженный корабль, откуда-то, словно из морской пучины, появилось маленькое русское суденышко и бесстрашно ринулось на корсара. Испанцы видели, как потом трое людей, высоких и светловолосых, бились топорами на палубе, прорубая дорогу среди разбойников. Все трое погибли от пушечного выстрела картечью в спину, но чужой корабль был спасен. Шкипер корсара разрядил пушку, положив немало и своих. Долго потом виднелось одинокое маленькое суденышко с сиротливо поникшим флагом, вскидываемое на гребнях волн…
— Верьте чести, — сказал дон Ариллага уже вполне серьезно. — Я очень бы хотел быть вам полезным. Но я старый воин и прожил до шестидесяти лет, никогда не нарушая приказа. Я сделаю все, что в моих силах, и сегодня же напишу вице-королю. Вот и все… А теперь помогите мне подняться, и я отведу вас к прекрасной синьорите, которая два раза уже пробежала мимо двери.
Резанов понял, что дальше продолжать разговор бесполезно, и встал.
Консепсии они не нашли. Девушка вместе с Луисом уехала куда-то из президии.
* * *
Вечером, проводив Резанова, губернатор долго сидел в кабинете, не зажигая огня. Большой, ничем не покрытый стол, огромное распятие на стене, полка с книгами, несколько грубых деревянных кресел и длинный сундук, на котором ночевал хозяин, низкие своды напоминали обстановку монашеской кельи.
Дон Ариллага поднялся с кресла и, сердито постучав палкой в дверь, велел майордомо позвать ожидавших в гостиной миссионеров.
Когда монахи уселись в кресла и слуга, зажигавший свечи, вышел из кабинета, дон Ариллага придвинул к себе старую кожаную шкатулку, стоявшую на столе, отпер ее и достал два мелко исписанных пергаментных листа с зелеными сургучными печатями.
— Сегодня я имел беседу с синьором Резановым, — сказал он, нарушив молчание. — Русский посланник действительно приехал договориться о торговле с нами. И я знаю, что мы были бы не в убытке. Но… — он поморщился от нового приступа боли в ноге, натруженной за день. — Закон его величества строг, я не имею права его нарушить. Тем более… — продолжал он, видя, что монахи зашевелились, — я получил секретные депеши от вице-короля и должен их выполнить… Я с вами откровенен, святые отцы, и утром уже говорил по этому поводу, но есть вещи, которые я не могу сказать. Однако… — он покрутил своей узкой смуглой рукой ус и внимательно посмотрел на монахов, — я должен предупредить вас, что русские могут в скором времени оказаться нашим противником там, в Европе…
— У нас только один противник — враги Христа! — сказал падре Уриа тихо. Он весь день провел в поле и чувствовал себя больным. Фелипе внезапно уехал в Санта-Клара, даже не предупредив надсмотрщика за индейцами.
— И пустой карман! — прогудел настоятель миссии Санта-Роза. — Завтра я…
— Завтра мы будем в дороге, падре Винценто, — остановил его маленький монах, тот, что казался Резанову похожим на мышь. — Воля его христианского величества для нас священна.
Винценто вздохнул и смолк.
Губернатор поднялся, показывая, что сообщение его окончено. Больше он ничего не собирался сказать. Вежливо наклонив голову, он ждал, пока монахи удалились. Затем швырнул бумагу в шкатулку и, позвав слугу, попросил найти синьориту. Сегодня он почти не видел своей любимицы.
…В тот же вечер, уже ложась спать, Резанов получил небольшую, свернутую трубочкой записку. Принес Хвостов, ездивший проверить пикет на берегу. После бегства матросов Резанов распорядился поставить караул во главе с офицером. Записку вручила Хвостову какая-то женщина.
«Будьте терпеливы», — было написано по-испански на маленьком листке бумаги.