Глава шестая
Гервасио выстрелил. Индеец продолжал стоять, а затем медленно, подогнув колени, рухнул на землю. Крыло дикого голубя — знак мира и переговоров — выскользнуло у него из руки и отлетело к воротам миссии. Шарахнулись лошади. Не успел еще никто опомниться, как двое остальных воинов, подхватив товарища, вскочили на коней и понеслись в прерию. Лошадь убитого скакала сзади, а за ней, вздымая пыль, волочилась попона.
С минуту на стене монастыря было тихо, а потом Джозия вырвал из рук Гервасио ружье.
— Дурак! — сказал он резко. — Теперь они устроят резню!
От оскорбления узкое смуглое лицо Гервасио покрылось пятнами. Он взмахнул рукой, словно хотел выхватить из-за пояса нож, но Джозия сунул ружье ему обратно и в раздражении прошелся по дощатому помосту, настланному над воротами.
Пепе и падре Микаэль молчали. Пепе косился на Гервасио, следя за каждым его движением, а монах перебирал четки.
— Ты поступил неразумно, — сказал он, наконец, осуждающе. Круглые бусинки-глаза, далеко запрятанные под надбровными дугами, укололи взглядом. — Синьору Джозии придется теперь расплачиваться.
— Мне?
Американец круто повернулся и, нахлобучив шляпу, подошел к Микаэлю. Он еще не успокоился, верхняя губа его дергалась, голос был отрывист.
— Только мне? Не думайте так, настоятель!.. Первое — стрелял не я! Второе — стрелял испанец! Третье — стреляли из святой обители и в безоружного мирного посланца!..
Он плюнул далеко вниз, к подножию стены.
— Вы слышали, что требовал индеец, — продолжал он уже более спокойно. — Он заявил, что народ его отдал землю русским и не допустит, чтобы мы занимали эти земли. Мы! Понятно вам?.. А где же земли испанского короля?
Гервасио двинулся вперед, порываясь ответить, но падре Микаэль задержал его рукой.
— Мы продолжим спор в трапезной, — заявил он сухо. — Синьор — мой гость. Разгони! — указал он затем Пепе на выглядывавших изо всех дверей и окон слуг. Выстрел взбудоражил обитателей миссии.
Пепе спустился с помоста. За ним по каменной лестнице двинулись остальные. Никто не посмотрел на прерию. А там, теперь уже далеко, все еще виднелись на фоне рыжей травы и неба удалявшиеся фигуры всадников.
В трапезной — длинной сводчатой комнате с аркой вместо дверей и двумя узкими окнами почти до самого потолка — было прохладно и полутемно. Час трапезы еще не наступил, отец-эконом погасил даже свечу у подножия дубового стенного распятия, висевшего напротив настоятельского кресла. Солнечный луч перерезывал комнату надвое, за окном звенели птицы.
Джозия и Гервасио сели по обеим сторонам стола, монах опустился в кресло. Седой и щуплый, в черной сутане с откинутым на спицу капюшоном, он напоминал члена судилища инквизиции. И, как на тайном судилище, все некоторое время молчали. Гервасио щипал свой подбородок, а Джозия откашливался.
— Синьор Джозия… — сказал наконец настоятель. — Вы хотели говорить там, на стене…
Джозия поднял голову.
— Там хотел, а здесь нет. Американские Соединенные Области сами защитят интересы своих граждан. А вы — защищайте свои… Мы, американцы, идем по пути справедливости и равенства…
— Довольно, — прервал его настоятель, морщась. — Вы вчера просили солдат, чтобы защитить поселения вашей компании. Сегодня, я вижу, что это необходимо. По нашей вине… Сколько?
Джозия снял шляпу, положил к себе на колени. Лицо скопца впервые стало серьезным.
— Никто, ни в Калифорнии, ни в Мексико, не представляет размеров опасности, достойный падре… — сказал он неожиданно ровным голосом, совершенно не похожим на прежний, крикливый. — Россия — могущественная страна, а теперь, после разгрома Бонапарта, особенно. С миллионом военной силы она не только сохраняет свое величие, в котором видит ее Европа и боятся турки, персы, Китай и Япония, но даже владения вашего короля здесь, в Америке, вы видите сами, не ограждены от ее страшного влияния. Индейские племена ненавидят испанцев. Зато отдают русским свои земли даром, за песню. Они нашли общий язык. Вы сегодня убедились… Русские хотят захватить здесь все и сделать вас рабами… Хотите жить — уничтожайте!
«А вы займете их место, — подумал монах, но ничем не выдал своих мыслей. — Из двух зол выбирают одно. И оно уже выбрано…»
— Я дам для вашего сопровождения восемь солдат, — сказал он, когда Джозия умолк. — Они останутся охранять новую миссию. А завтра вызову отряд из Санта-Клара. Губернатор послал туда капитана Риего. За ним поедет Гервасио.
Гервасио, до сих пор беспокойно следивший за разговором, вскочил, узкое лицо его от волнения покрылось испариной.
— Падре реверендо![9]
Настоятель остановил его.
— Ты поедешь в Санта-Клара, а не с синьором Джозией, — повторил он. — Твой сегодняшний выстрел может стоить не одной твоей головы.
— Это мое дело! — Гервасио запальчиво повысил голос.
— Это дело короля! — ответил Микаэль. — Солдаты пойдут для устрашения, а не для ненужных эксцессов… — подчеркнул он, глядя в сторону Джозии. — Сядь, сын мой!
Но Гервасио схватил шляпу и быстро вышел из комнаты.
Настоятель сморщил губы, нахмурился. Несколько мгновений молчал, пересиливая гнев, а затем поднялся и сказал американцу:
— Солдаты будут готовы к походу завтра. Боюсь только, чтобы они не опоздали. Сейчас я разделяю ваши опасения, синьор. Кажется, этот мальчишка выстрелил в бочку с порохом.
Монах оказался прав. На другой день утром прискакал служитель в одной рубашке и без шляпы и сообщил, что индейцы осадили новую миссию. Слуга находился за пределами стен, и ему удалось прорваться в прерию. Индейцев было много. Если не прибудет немедленная помощь, защитникам миссии не продержаться больше суток.
Теперь Микаэль сам поставил во главе отряда Гервасио. К солдатам были присоединены десять верховых метисов и одна небольшая пушка. Если индейцы разгромят миссию, оттуда недалеко и до Сан-Пабло. Нужно во что бы то ни стало прекратить волнения в самом начале. А кроме того, в новой миссии находилась сейчас и Консепсия Аргуэлло, дочь губернатора Калифорнии. О помощи американцу он уже не думал.
* * *
Отряд двигался быстро, как только позволяла высокая, созревшая трава. Пушку везли между двух вьючных мулов. А на третьего нагрузили мешки с картечью. Сумки с порохом и боевыми припасами были приторочены к седлам каждого всадника. Гервасио не собирался жалеть зарядов.
Он ехал впереди Джозии и Пепе, часто останавливался, пропускал отряд и хлестал отстающих мулов. Потом скакал вперед. Густая трава и кротовые норы скоро измучили его коня, но Гервасио ничего не видел. Давняя ненависть к индейцам и вчерашнее оскорбление не утихали ни на минуту, а страх за Кончу, которую видел во всех своих сумасшедших снах, заставлял его гнать отряд без передышки.
Было знойно. Солнце, казалось, распылилось в горячее марево. Сухая пыльная трава тоже была горячей, потрескалась земля. Песчаные проплешины на буграх стали белыми.
Солдаты, привыкшие к ленивой праздности, громко ругались, но утихали, как только Гервасио приближался, а некоторые из метисов умышленно отставали. Им-то незачем спешить на драку.
Пепе ехал сразу за Джозией. Голубой линялый платок, повязанный под шляпой, промок от пота, горбоносое лицо еще больше потемнело. Он боком сидел на лошади, держа в своих длинных руках ружье. С тех пор как его переманил к себе Джозия, Пепе выпустил этим штуцером на тот свет уже не одну человеческую душу.
Лишь Джозия Уилькок Адамс держался так, словно совершал обыкновенную прогулку. Черный плащ его и шляпа побелели от пыли, безволосое лицо было сухим и чистым, и он по-прежнему ловко плевал между ушей коня. Будто щелкал. Однако Пепе замечал в нем перемену. Доверенный Колумбийской компании с самого утра еще не хлебнул ни одного глотка из фляги, находившейся в седельном мешке, не пел псалмов, не притворялся сонным. И беспокойство, с которым он временами оглядывал окрестность, было заметным.
Вскоре бывший золотоискатель догадался о причине этого беспокойства. Передний солдат швырнул недокуренную сигарету в траву. Когда Джозия это увидел, он круто повернул коня и одним только взглядом заставил испанца спешиться и погасить окурок. Потом галопом вернулся на место. Джозия боялся степного пожара, который могли устроить индейцы. Ни солдаты, ни пушки не помогут против грозной стихии прерий. Огонь уничтожит отряд, как солому. Вряд ли спасутся и переселенцы. Компания не простит подобного разгрома!..
К вечеру жара начала спадать. Измученные кони и всадники приободрились. До предгорий, где стояла новая миссия, осталось не больше десяти миль.
Гервасио перестроил свой отряд, приказал зарядить пушку, чтобы потом не терять времени, осмотрел ружья. Теперь надо было ехать осторожнее. Индейские разведчики могли встретиться каждую минуту.
Так продвигались около часа. Местность постепенно повышалась, вдали уже видны были четкие линии гор. Еще полчаса езды — и должны показаться осажденные стены нового монастыря. Однако кругом было тихо и пустынно, ничто не указывало, что там, впереди, скопились сотни индейцев и, может быть, защитники миссии доживают последние минуты.
И вдруг, разрывая тишину, донесся звон колокола. Прерывистый и частый колокольный набат. Потом, заглушаемые расстоянием, словно кто-то далеко ломал сухостой, раздались звуки стрельбы. Залпы были недружные, поспешные, стучали одиночные выстрелы.
— Вперед! — крикнул Гервасио, всаживая шпоры в бока своего коня. — Стреляют!
Он пустил лошадь в галоп, а за ним, смешав ряды, толпой поскакал отряд. Даже мулы с пушкой, захваченные общим порывом, бежали не отставая, раскрыв рты и тяжело дыша.
Взлетев на пригорок. Гервасио сразу же остановил коня. Впереди, не больше как в четверти мили отсюда, виднелась миссия. На стенах ее вспыхивали огоньки, а внизу, окружая со всех сторон, суетились пешие и конные индейцы. Они штурмовали стены. Звон колокола покрывал крики атакующих, выстрелы наносили большой урон, но индейцев было великое множество, и на место убитых и раненых вставали новые ряды.
Однако индейцы не стреляли. Они бесстрашно и упорно лезли на стены, словно задались целью взять крепость без единого выстрела. Некоторые из них добирались до самых верхушек, но, сбитые пулями, падали на головы своих товарищей. Монахи стреляли не хуже солдат… У индейцев не было ни одного ружья!
— Пушку! — скомандовал Гервасио. Во рту у него пересохло, говорить он почти не мог.
Всадники спешились и, невидимые в высокой траве, установили на деревянном лафете пушку.
Первый выстрел не причинил осаждающим никакого вреда. Картечь высоко прошла над стенами. И даже гул выстрела потерялся в колокольном звоне и криках. Второй — зажег траву. Стараясь найти верный прицел, Гервасио взял слишком низко. Только в третий раз картечь повалила с десяток индейцев у самых стен.
Однако больше выстрелить не довелось. Заметив отряд, индейцы отхлынули от крепости и, вместо того чтобы броситься врассыпную, вскочили на коней и повернули на нового врага. Это произошло так неожиданно и быстро, что солдаты успели лишь дать нестройный залп и бросились к лошадям. Но перепуганные животные шарахнулись в сторону, две лошади попали в горевшую траву. Мгновение — и взорвавшийся в седельных сумках порох швырнул их наземь, далеко распространяя огонь.
Джозия раньше всех очутился на лошади. Выхватив пистолет и вздыбив коня, он перескочил через пушку и понесся в прерию. Он слышал крики индейцев, смертельное ржанье раненых коней, рев Пепе, упавшего с пробитою стрелою шеей… Джозия потерял шляпу, плащ его хлопал, как сорвавшийся черный парус, а голова касалась гривы скакуна…
Остановился он только тогда, когда ни криков, ни стрельбы, ни колокольного звона уже не было слышно. Солнце склонялось к западу, безграничная прерия лежала вокруг… Но она не казалась глухой и пустынной. Странный ритмичный гул тянулся издалека. А когда Джозия обернулся и посмотрел назад, он увидел темную полосу, вырастающую на горизонте, быстро надвигающуюся на равнину. Это шел степной огонь, ничего не оставляя на своем пути. То, чего так боялся Джозия, произошло!
Он все же попробовал бороться. Загнанная лошадь уже не могла скакать, он вынул нож и колол ее до тех пор, пока, пройдя с полмили, она не свалилась. Джозия бросил ее и пошел пешком. Трава достигала плеч, он яростно брел в ней, словно в зарослях, торопился, падал. Лицо было в крови, одежда растерзана. Он ни о чем не думал, не вспоминал. Безудержный страх заставлял его двигаться.
А гул, ритмичный, почти музыкальный, слышен был все ближе, сильнее, явственно доносился запах гари. И воздух становился тяжелым и удушливым.
Скоро Джозия уже не мог итти. От перенапряжения и усталости подгибались ноги, обмякли мышцы. Он упал и несколько секунд лежал без движения. Потом пополз.
Гул все приближался, дым уже стлался по траве, жара была невыносимой. Еще несколько мгновений — и его скрючит, как жухлый лист…
Тогда Джозия Уилькок Адамс поднялся на колени, вытащил из-за пояса пистолет. Ничего не видя от слез и дыма, он нащупал горячим дулом сухие разжатые губы и выстрелил себе в рот.