X
В то время, как маленькое общество, заинтересованное исходом этого поединка, волновалось и раздувало пламя вражды, Татьяне Николаевне, по пословице: на ловца и зверь бежит, — пришлось принять непосредственное участие в делах набора. Гуляя однажды после обеда, она недалеко за городом, у острога, увидела следующую сцену: знакомая ей солдатка Варвара, прислонившись спиной к забору, с большим вниманием слушала крестьянского парня, который, утирая слезы рукавом нагольного тулупа, что-то ей с жаром высказывал. Мужик горевал, тетка Варвара утешала.
— Уж коли Платон Антонович сказал, то это верно, он не обманет, не…
Татьяна Николаевна, разумеется, остановилась, расспросила и, узнав, в чем дело, от словоохотливой солдатки, почти против воли принуждена была принять участие в мутном водовороте эпизодов, сопровождавших общую воинскую повинность.
A ты жалуйся, Корнейчик, жалуйся! нешто на них управы нет? Вот, пани, — обратилась она к Татьяне Николаевне, — в солдаты малого берут, a он один сын у отца калеки и у самого негось сынок родился. Покажь билетец-то, Корней, не бойся, не отымут! — Корнейчик полез за пазуху и достал из какой-то неизмеримой глубины пестрый ситцевый платок; в платке был бережно завернут крошечный квадратик серой бумаги, на одной стороне которого неразборчивым почерком было написано: Корней Десятников, а на другой стоял № 94 и чья-то подпись. Татьяна Николаевна тотчас узнала знаменитый росчерк Лупинского. Пестрый платок заключал в себе, кроме того, разные другие документы, a так как рассматривать все это среди поля было неудобно, то Татьяна Николаевна позвала Корнея к себе. Тетка Варвара тотчас это одобрила.
Ступай, ступай за ними, они тебе помогут… Боится! — сказала она, качая жалостливо головой, — они запуганы — всего боятся. Ен, пани, нынче с утра мается вот третий раз из города… Иди, иди! чего упираешься, Корнейчик. — Молодой парень, застенчиво улыбаясь своими заплаканными голубыми глазами, пошел за Татьяной Николаевной, напутствуемый бормотанием старой солдатки.
Тут была целая история.