Решение есть!
Старательно похозяйничал ночью ветер.
Как ни трудно было ему, но он все же разбил, разметал тяжелые тучи, которые несколько дней подряд теснились над Железногорском. К утру на небе остались лишь разрозненные клочья серого тумана, торопливо бежавшие с запада на восток, а в просветы между ними был виден верхний слой почти неподвижных белых облаков, тронутых ранними лучами солнца.
По улице Мотористов шли горняки, металлурги, машиностроители, железнодорожники… Они оживленно переговаривались, радуясь тому, что погода разгуливается. Внешне Федя и Паня, одетые в ватники и сапоги, ничем не выделялись среди участников стройки, но шли они молча. Только общий пропуск на строительство соединял их в эту минуту.
«И пускай лучше молчит, — думал Паня о своем спутнике. — А если заговорит о споре, я просто уйду».
С пригорка открылась картина второго строительного участка.
Возле реки Потеряйки, там, где еще недавно желтели береговые пески, разветвился стальными колеями новый железнодорожный разъезд. На рельсах стояли составы, груженные балластом; паровозы нетерпеливыми гудками требовали пропуска в ворота, за высокий забор. За этим забором и находилось самое интересное: разрезав небольшой залив, в речную долину устремилась новая железнодорожная насыпь, прямая, как туго натянутый шнур.
«Быстро идут, — про себя отметил Паня. — Далеко продвинулись. Эх, побывать бы там!..»
Все кипело на высокой насыпи. Черные и приземистые погрузочные машины черпали балласт совками, брезентовые ленты транспортеров уносили его все дальше к переднему краю насыпи. В одном месте рабочие налегали на ломы, выпрямляя путь, в другом подбивали балласт под шпалы, и слышно было туканье пневматических трамбовок.
Люди утренней смены шли к длинному бараку, украшенному красным полотнищем: «Откроем путь руде к 1 ноября!» Мальчики прошмыгнули за ними. В бараке было много народу, гудели голоса и крепко пахло махоркой. Отметчик принимал от рабочих розовые листочки-табели, тут же составлялись бригады, и люди уходили на стройку. Рабочие ночной смены, уже получившие свои табели с отметкой о выполненной работе, закусывали возле буфетной стойки и курили, сидя на корточках вокруг железной печурки. От их мокрой одежды поднимался пар, а лица были обветренные, покрасневшие.
— Утренняя смена везучая, к солнышку пришла, а ночной досталось, — сказал один из них, гордясь тем, что работал ночью.
В дальнем углу барака было особенно людно. За столом, уставленным баночками с красками, сидел художник Дворца культуры и записывал в блокнот то, что говорила ему Ксения Антоновна, а рабочие слушали ее и помогали вспоминать фамилии.
— Бригаде Миляева надо написать отдельный благодарственный плакат, — сказала она художнику. — В бригаде пять человек: сам Миляев, сыновья Всеволод, Олег и Михаил и жена Олега. Маруся. Отлично работали всю ночь на подаче балласта.
Не знал и даже не мог предположить Паня, что мать Вадика может быть такой. В сапогах, в ватнике, в кожаном шлеме, она стала выше, и голос ее тоже изменился. Дома он звучал тихо и мягко, а тут стал решительным, командирским.
Все наперебой заговорили о лучших работниках, мелькали знакомые фамилии. Паня услышал, что Тарасеев, главный бухгалтер рудоуправления, пожилой человек, вел себя по-геройски, когда поползла насыпь; щеголиха Варя Трофимова работала у транспортера чуть не по пояс в мокром балласте и отказалась взять работу полегче; а инвалид Устинов явился ночью с просьбой дать ему какое-нибудь дело и до сих пор заправляет инструмент в кладовой.
— Эй, ребята, с работы или на работу? — шутливо спросил кто-то из строителей.
Ксения Антоновна обернулась к мальчикам и удивилась:
— Вас только и ждали. Что вам здесь нужно? — Она посмотрела пропуск и рассердилась: — Что за игрушки, не понимаю, пускать на строительство детей, будто это киноутренник…
В ответ на умаляющий взгляд Пани Ксения Антоновна, поколебавшись, сказала:
— Ну хорошо, покажем вам кусочек стройки, но от меня ни на шаг, будете моими адъютантами. — Потом она кивнула Феде: — Вот мы и познакомились, Федя Полукрюков. Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить тебя за помощь Вадику.
Вслед за нею мальчики прошли в ворота.
Их охватило оживление стройки. Люди из ночной смены, грязные и веселые, сдавали инструмент кладовщику. Оглушительно свистнул паровоз, притащивший платформы с балластом. На грунтовой дороге грузовые автомашины торопили друг друга гудками. Когда солнце, выбравшись из поредевших туч, залило землю теплым, прозрачным золотом, стало еще шумнее и вспыхнули кумачовые плакаты, поставленные вдоль дороги.
Мальчики надеялись, что Ксения Антоновна поведет их на железнодорожную насыпь, но не тут-то было. Быстро шагая, она поднялась на насыпь, спустилась с нее по другую сторону, и мальчики увидели бой людей с Потеряйкой. Грузовики подъезжали к переднему краю по дощатому настилу, и люди сбрасывали глыбы камня-бута в желтую, взбаламученную воду, покрытую грязной пеной.
— Строим дренажную дамбу, чтобы вода не размыла насыпь, — коротко пояснила Ксения Антоновна.
К ней подошли рабочие. Из немногословного разговора старших Паня и Федя узнали, что дамба продвигается через заливчик медленно, а надо спешить, потому что осенние дожди поднимают уровень воды в Потеряйке.
Мальчики уже враждебно смотрели на кипевшую воду, жадно глотавшую камень. Сколько же понадобится бута, чтобы дамба достигла другого берега залива? Целые горы!..
— Еще и третьей части не сделали. Туг, наверно, глубоко, — предположил Федя.
— Чего там глубоко! — не удержался, чтобы не ответить, Паня. — Я здесь купался сколько раз. Мелко здесь только. Плохо купаться — дно илистое.
Шумели машины, падали в воду глыбы серого бута, и мальчиков начинало тяготить то, что они стоят в стороне, ничего не делая.
— Пошла, пошла!
— Машину уводи! Машину!..
Крик был непонятным и тревожным.
Уже на бегу Паня, старавшийся не отстать от Феди, разобрался в этом происшествии. Край дамбы будто таял в воде. Машина, только что отдавшая свой груз ненасытной Потеряйке, сползала в воду, дергаясь вправо и влево. Порывистые движения машины казались очень странными, словно а беду попало живое существо.
Сбежались люди. Они облепили кузов, уцепились за крылья и боролись за машину молча, со стиснутыми зубами.
— Федька, давай! — крикнул Паня.
В его руках очутилась кирка, подхваченная с земли. Он зацепил киркой обод колеса, и тотчас же к нему присоединился Федя, так что руки мальчиков соприкоснулись на черенке кирки.
— Держи, держи! — сказал Федя.
— Держим! — ответил Паня, напрягая все тело.
Была ли от этого хоть крупица пользы? Такого вопроса не существовало для Пани и Феди. Они чувствовали лишь одно: если есть хоть капля силы, нужно упираться в неустойчивые глыбы камня, принимая на себя как можно больше тяжести, нужно бороться до конца.
— С дороги!
Парень в зеленом ватнике, ругнувшись, толкнул под колесо машины большущий камень.
— Под другое, под другое давай! — приказал он товарищу, придерживая глыбу, на которую крепко нажала рубчатая покрышка колеса.
Машина замедлила движение к воде, дернулась еще раз и вдруг стала всползать на дамбу. Паня оглянулся и увидел, что машину, пятясь, буксирует на стальном канате пятитонный грузовик.
— Ладно обошлось!.. Я уж думал, что Суслов утреннюю ванну примет, — сказал парень в зеленом ватнике.
— Отчаянный! Нужно ему к самой что ни есть воде подобраться…
Теперь Паня почувствовал, как много сил он отдал за одну-две минуты. Из-под кепки по вискам побежали горячие капли пота. Федя тоже вытер лицо папой ватника и улыбнулся Пане, а Паня улыбнулся ему, но тут же отвел глаза в сторону.
— Опять. Суслов, вы чуть машину не утопили! Хотите, чтобы вас от стройки за лихачество отчислили? А красный флажок мы с вашей машины сегодня снимем за брак в работе.
Это сказала шоферу Ксения Антоновна.
Потом Ксения Антоновна подошла к мальчикам. Она показалась им очень сердитой.
— Все-таки надо соображать, куда лезете, — сказала она. — Взрослые выбрались бы из воды, а вы… Очень прошу вас сейчас же отправляться домой, и без вас хватает забот.
Возражать не приходилось. Адъютанты, получившие неожиданную отставку, почувствовали ее горечь, лишь очутившись за воротами строительного участка. Они остановились на пригорке в начале улицы Мотористов и еще немного посмотрели. Теперь, под солнцем, было особенно хорошо видно, что делалось на строительстве. Розовая пыль поднималась над местом разгрузки балласта, белыми искрами вспыхивала сталь в руках людей, и казалось, что насыпь растет на глазах, стремясь к Крутому холму.
— Совсем ничего не видели! — пожаловался Паня.
— А ты бы держал руки в карманах да любовался, как машина тонет, тогда и увидел бы, — улыбнулся Федя.
— Тоже скажешь…
— Тогда и плакать нечего, что так получилось.
Они помолчали.
— Куда пойдешь, Пань? — спросил Федя.
— Так… дела есть.
— А у Вадика сегодня будешь?
За этим вопросом Паня услышал другое: «Что же ты решил насчет спора?» — и ответил:
— Знаешь что, Полукрюков? Сам Панька Пестов, знаменитый самозванец и бесчестный пионер, разберется в этом деле не хуже других. Так что зря волнуешься.
— Постой!
— За постой деньги не плачены…
Свернув с дороги, Паня зашагал по глине, налипавшей на сапоги. Федя подождал-подождал и пошел вверх по улице.
Ни разу не обернувшись, Паня поднялся по крутой Почтовой улице на вершину горы и вскоре очутился у знакомого дома с деревянной решетчатой оградой.
Из-за ограды доносились удары по мячу.
Гена тренировался во дворе, и некоторое время Паня, стоя в калитке, наблюдал за упражнениями капитана сборной команды шестых классов. Дело шло неплохо. Раз за разом Гена пробивал футбольный мяч между двумя табуретками, разделенными расстоянием в метр, не больше. Удар требовался точный, так как на каждой табуретке стояла бутылка с водой.
— Фелистеев! — позвал Паня.
Гена увидел Паню, но ничем не выдал своего торжества. Он побежал к мячу, лежавшему на земле, неуловимо быстрым ударом послал его к табуреткам, а сам круто повернулся на одной ноге и остановился.
Мяч пролетел между табуретками.
— Класс? — потребовал оценки Гена.
— Чисто… — признал Паня. — Надо поговорить, Фелистеев. Выйди на улицу…
Они сошлись у открытой калитки. Паня всем своим видом выражал полнейшее спокойствие; спокойным, даже равнодушным казался и Гена, прислонившийся к ограде. Глядя на мальчиков со стороны, никто не догадался бы, что они ведут важный и даже опасный разговор.
— Слушай, Фелистеев… — начал Паня. — Вчера Вадька Колмогоров сказал мне, что вы с ним пошли в спор на моего батьку и Степана, в заклад коллекции выставили…
— Значит, не побоялся?.. А я думал, что у него смелости не хватит… Прямо удивительно!
— Всё сказал… И то, как ловко ты его подловил, когда первый узнал, что мой батька берется учить Полукрюкова…
— Верно! — с вызовом в голосе согласился Гена. — Подловил вас, как вы меня с малахитом. Долг платежом красен! Получили, что заслужили… Ну, хватит размазывать. Скажи прямо: согласен ты мне дать на выбор семь любых камней и закончить спор? Ясно, что все равно вы проиграете… Не дашь семь камней, так я все три ящика заберу.
— Нет, Фелистеев, ни одного камня от меня не получишь, даже не надейся. Проиграется или не проиграется спор, все равно ничего тебе не дам.
— Ломаешь, значит, спор?
— Ломаю вот…
— Та-ак! — Лицо Гены стало бледнеть. — Знаешь, что за это полагается от честных людей?
— Знаю, да не боюсь, потому что спорить на стахановцев нельзя, это хуже менки. Вадька заспорил сдуру…
— Умным стал! — сквозь зубы процедил Гена. — Умным стал, когда увидел, что Степан вперед рванулся и что ваше дело плохо… Я тебя, Пестов, вижу насквозь, как стеклышко. Тебе нужно коллекцию зажать, потому что ты первый хвастун и жадюга на свете. А я… я тебя на чистую воду перед всей школой выведу!
Это был критический момент объяснения. Спокойствие уже изменяло Пане и Гене, они смотрели себе под ноги, глубоко засунув руки в карманы и с трудом переводя дыхание.
— Да!.. — пересилив себя, проговорил Паня. — Я был хвастуном и спор на людей придумал, а Вадька у меня научился. И вообще я виноват… А теперь я ведь не хвастаюсь? Так?.. И насчет того, что я жадюга я лучшие камни зажал… — Он сделал новое усилие и закончил: — Это тоже правда, я сознаюсь. Зажал камин, чтобы гордиться и тебя с твоей коллекцией просмеивать.
Удивленный этим признанием, Гена смотрел на него во все глаза.
— Только ничего такого больше не будет! — Паня поднял с земли сухую веточку сирени и сломал ее. — Спору конец! Прямо тебе говорю: спор я на себя принимаю и сразу его ломаю. Вадика в это дело не путай, только со мной разговаривай, если хочешь… Завтра при всех ребятах начинай разговор о жадюге Пестове… Только не начнешь ты такого разговора, Фелистеев… А пока прощай, до свиданья!
— Постой, ты что хочешь сделать?
— Это тебя не касается.
Загораживая Пане дорогу, Гена сказал просительно:
— Пестов, делай как хочешь, а мне дай семь… ну, даже пять камней. Мне нужно… понимаешь, очень нужно!..
— Зачем?
— Не могу сказать. Дай, и мы честно разойдемся, слышишь?
— Нет, так честно разойтись нельзя… И Федька говорит, что это нечестно — тебе уступить. А так, как я сделаю, будет совсем правильно, по-пионерски.
— Федька о споре знает? — Гена покраснел и неловко усмехнулся.
— Прощай! — сказал Паня.
Теперь Гена уже не задерживал его.
Медленно, в раздумье вернулся он на свою тренировочную площадку, повел мяч, подпрыгнул и ударил. Мяч сбил табуретку, по земле покатилась бутылка, с бульканьем полилась вода. Быстро оглянувшись — не видел ли кто этой промашки, — Гена убрал табуретки в дровяник.