ГЛАВА LV
Имущество помещиков — народу
По всем переулкам, точно муравьи, сновали люди, Все конфискованное добро было рассортировано и составлено в нескольких дворах. Перетаскивая вещи в одиночку или подвое, крестьяне, громко смеясь, переругивались, кричали, словно дети. Женщины, привлеченные шумом, выходили на улицу. Когда разрешили осматривать вещи, началось настоящее паломничество: шли целыми семьями, жены позади мужей, снохи позади свекровей, дети позади матерей, державших младенцев на руках. Женщины показывали пальцем на новые шкафы, на красные лакированные сундуки, на парные фарфоровые вазы для цветов. Вот бы это дочери в приданое! Им хотелось получить все, что видели: столы, стулья, часы. А как хороши вот эти часы! Поставить бы их дома, отбивали бы время целый день. Они разглядывали платья — таких пестрых, красных, зеленых они никогда не носили. Вот это было бы хорошо для снохи, ей, наверно, понравилось бы, а вот то пришлось бы впору дочери. На Новый год можно бы не горевать А у иных разгорались глаза на посуду. Заполучить бы полное хозяйство! И этот большой чан, и кувшин, и бутыль! А решета, а сита!
Мужчин кухонная утварь не интересовала. Они рассматривали плуги железные и деревянные, ручные сеялки, молотилки, грабли. Толпами переходили они из одного двора в другой, разглядывая выставленное добро.
Народное достояние охраняли ополченцы и не разрешали прикасаться к вещам.
А по возвращении домой в семьях начиналось обсуждение всего виденного. Как много добра! Особенно волновались старики и старухи:
— Ах, получить бы все, чего не хватает в хозяйстве! Но ведь просить надо с толком, все равно много не дадут.
— И верно, народу-то много; должно хватить на всех.
С разделом имущества торопились. Председатели групп подсчитали все вещи, распределили их по группам и на собраниях тщательно взвешивали нужды каждой семьи. Когда возражений больше не находилось и обсуждение заканчивалось, председатель раздавал талоны, на которых стояло название предмета и номер. Такой способ распределения конфискованного имущества привлек еще больше интереса к группам, собрания в них проходили при полном составе членов и открывались вовремя. Через несколько дней с распределением было покончено. Теперь ожидали объявления, когда можно будет забрать вещи.
У Вэнь Цая с Ян Ляном уже почти не возникало разногласий. События, свидетелем которых он был, показали Вэнь Цаю силу и разум народа. Высокомерия и самодовольства у него поубавилось. Бывая на заседаниях комиссии по переделу земли, слушая крестьян, он понял, что его умение излагать теоретические положения еще далеко не означало способности разрешать конкретные задачи. Когда разговор шел о земле, крестьяне отлично понимали друг друга. Каждый знал, где расположен тот или иной участок, его размер, качество почвы, как он орошается, какой дает урожай. Знали они, кто и как обрабатывает земли, какому помещику они принадлежали. Вэнь Цай, помогая крестьянам вести записи, не мог вставить ни одного слова в их горячие споры. Он плохо знал крестьян даже по имени. Он изучал тригонометрию, но не мог угнаться за Жэнь Тянь-хуа, молниеносно считавшим на счетах. Таким же беспомощным оказался он и при распределении конфискованного имущества. Сначала он опасался, что в погоне за одними и теми же вещами крестьяне передерутся. Но они не только не передрались, но сами навели строгий порядок, которым все остались довольны.
Предубеждение Вэнь Цая против Ян Ляна и других членов бригады почти рассеялось. Товарищи завоевали авторитет среди крестьян потому, что умели работать с массами; сам же он никак не мог избавиться от своих интеллигентских замашек. Он понял на деле, что сблизиться с крестьянами не так-то легко, часто не знал даже, о чем с ними говорить. Он с завистью смотрел на Чжан Пиня, который умел понимать крестьян с полуслова, думать за них, решать за них. При всей своей молодости Чжан Пинь вел себя крайне разумно. Его знание масс и строгая принципиальность невольно внушили Вэнь Цаю уважение к младшему по годам товарищу. Конечно, Вэнь Цай еще не вполне отделался от своего легкомыслия и самодовольства, еще иногда рисовался и позировал, но работа в Теплых Водах все же научила его прислушиваться к чужому мнению и решать важные вопросы сообща. Теперь он вместе со всей бригадой восхищался тем, как разумно ведут себя крестьяне, вместе с ними осматривал конфискованные вещи и радовался их радостью.
Раздел земли тоже подходил к концу. Протоколы заседаний вывешивались на улице для общего сведения. Был принят и календарный план работы на ближайшее время. Так, было намечено десятого числа восьмой луны раздать вещи; вечером четырнадцатого — обсудить итоги раздела земли; утром пятнадцатого — вручить документы на землю и деньги, вырученные за продажу фруктов; вечером пятнадцатого — всем отдыхать, а шестнадцатого с утра приступить к обмеру земли. Близилась уборка урожая, дело, не терпящее отлагательств. Из-за нее и шла спешка во всем. Бригаде тоже пора было отправляться в уезд отчитаться в своей работе и вернуться к своим обычным занятиям.
Вещи раздавали очень широко. Кое-что — вазочки, зеркала — достались даже середнякам. Десятого с самого утра обладатели талонов начали добывать веревки, палки, мешки, искать помощников; даже женщины не хотели отстать от мужчин.
Во дворах был установлен строгий порядок: председатели групп проверяли талоны с указанием предмета и двора, где он находится. Для выноса вещей требовался пропуск с печатью и подписью. На церемонию раздачи вещей собралась вся бригада, комиссия по переделу и все активисты, у которых теперь находилось больше свободного времени, так как план передела земли уже был готов. Они тоже относили домой свои вещи и помогали переносить другим.
Особенно усердно трудились Ян Лян и Ху Ли-гун.
— А что еще перенести? — то и дело спрашивали они.
Большой двор был переполнен, казалось, что людей не становится меньше. При выходе, где проверялись пропуска, образовался затор.
Женщины столпились у сложенных грудами одеял, платьев, кухонной утвари. Когда одной из них попадалось на глаза платье, нравившееся ей больше, чем то, которое полагалось ей по талону, она начинала кричать:
— Неправильно! Мне нужно не это, а вон то, получше!
Платья женщины примеряли тут же. Те, кому досталась хорошая одежда, сияли от радости. А когда попадалось старинное платье из тяжелого шелка с вышивкой, да еще красное — свадебное, женщины смеялись; шутили и зрители.
Больше всего недоразумений возникало среди женщин, поэтому к ним назначили двух грамотных председателей групп и одну женщину — Чжоу Юэ-ин. В рваной соломенной шляпе и белой мужской безрукавке, она энергично распоряжалась, размахивая длинной гаоляновой хворостиной. Как всегда, она была впереди всех. Во время суда над Цянь Вэнь-гуем она первая из женщин ворвалась в толпу и, размахнувшись, ударила Цянь Вэнь-гуя по лицу.
Эта женская рука, которая знала только очаг да котел, которая выгребала навоз из хлева, которая огрубела от воды и земли, от зноя и ветра, теперь высоко взметнулась и нанесла удар помещику-людоеду. Общая радость преобразила и ее. Она стала мягче, реже сердилась, меньше придиралась к мужу-пастуху. А муж в ожидании раздела земли теперь чаще бывал дома. Чжоу Юэ-ин и другие женщины принимали самое деятельное участие в распределении вещей.
Жене Чжао Дэ-лу достались два длинных платья; одно синее, хорошо сидевшее на ней, она тут же надела, а другое, белое, она держала в руках вместе с куском материи в клетку и, поглаживая блестящую гладкую ткань, говорила окружающим:
— Ну и материя! Смотрите, какая тонкая и шелковистая!
Чэн Жэнь обошел все дворы, где происходила раздача. Он толкался в толпе, радовался, глядя, как крестьяне уносят к себе награбленное помещиками добро. Ему самому достались кое-какие инструменты и зерно. Ли Чан помог ему отнести все это домой, а сам вернулся за своими вещами. Теперь он вприпрыжку бежал по улице с четырьмя большими цветочными вазами в руках.
— Зачем они тебе? — спросил его Ху Ли-гун, попавшийся ему навстречу.
— Да никто их не берет, — ответил ему с широкой улыбкой на веснушчатом лице Ли Чан, — вот я и взял себе.
— Ха-ха, брат Ли Чан, — засмеялись в толпе. — Что ж ты не взял пестрого платьица для своей малютки? Пригодилось бы ей, когда сядет зимой в паланкин[46].— Ли Чан покраснел и, ничего не ответив, будто не расслышал вопроса, побежал дальше.
— Что это за малютка? — спросил Ху Ли-гун.
— Будущая его жена, которая воспитывается у них в доме. Уж очень она маленького роста. Ха-ха!
Мать Гу Чан-шэна ковыляла по улице, прижимая к груди двух кур. Ей не терпелось поделиться впечатлениями с кем-нибудь, и, завидя Вэнь Цая, она бросилась к нему:
— Вот уж вы о нас позаботились, товарищ! Обо всем-то вы подумали! Теперь каждый получит то, в чем нуждается.
— А у тебя, видно, кур не было, вот тебе и дали парочку! — засмеялся Вэнь Цай.
— Кур-то у меня своих достаточно, так ведь те я за деньги покупала, а эти куры особенные, освобожденные… хэ-хэ…
Кругом засмеялись.
— А больше тебе ничего не дали? — спросил Вэнь Цай.
— Разве меня могли обойти? — ухмыляясь, сказала старуха. — Ведь у меня сын фронтовик, вот я и получила пять доу зерна. Зерно-то у меня есть, я в нем не терплю недостатка. Вот урожай скоро соберу. Но, начальник Вэнь, ведь мне все равно причитается! Из уважения! Как матери фронтовика, верно?
— Иди, тетка, домой! Да хорошенько корми своих новых кур, освобожденных! — крикнул Ян Лян, стоявший поодаль.
Толпился народ и у больших чанов. Кто был помоложе да посильнее, подымал чан один и сам взваливал его себе на плечи, иные уносили чан вдвоем. Какой-то старик все примерялся к чану, но поднять не хватало сил. Чэн Жэнь хотел было помочь ему, как вдруг услышал знакомый голос:
— А нам еще и таз полагается, дядя, смотри, какой хороший! Белый, фарфоровый!
Чэн Жэнь сразу остановился. Сквозь толпу пробиралась Хэйни, не замечая его, она спешила к дяде, высоко подняв таз над головой, а Цянь Вэнь-фу залился счастливым смехом и радостно закивал головой:
— Ведь мы думали, Хэйни, что чан маленький, и не взяли с собой веревку. Как же нам его унести?
— Я понесу на спине, а ты возьмешь таз, — весело ответила Хэйни, берясь за чан. — А знаешь, дядя, ведь это наш чан, Цянь Вэнь-гуй купил его в уезде. Он еще очень хороший, смотри, какой толстый слой глазури.
— Нет, нет, Хэйни, я сам понесу, ты только подыми мне его на плечи.
— Нет, я понесу, тебе не поднять, дядя!
Увидев Хэйни, Чэн Жэнь растерялся. Слишком неожиданна была встреча. «Какое у нее счастливое лицо», — удивился он, и тут же, точно очнувшись от сна, вдруг понял, как смешны были все его опасения. «Почему же ей не быть счастливой? Ведь она сирота, жила у Цянь Вэнь-гуя из милости. Победа над Цянь Вэнь-гуем освободила всех, кого он угнетал, а значит, и ее. Она, конечно, не могла сочувствовать Цянь Вэнь-гую». И точно скинув с себя тяжелый груз, Чэн Жэнь бросился к Цянь Вэнь-фу.
— Дай-ка я снесу, дядя, — громко крикнул он, и, не ожидая ответа, взвалил чан себе на плечо.
Цянь Вэнь-фу только развел руками и не нашелся, что сказать, а Хэйни отвернулась, словно от чужого. Старик поплелся следом за Чэн Жэнем, бормоча под нос:
— Эх, хэ-хэ!
Хэйни со строгим выражением лица молча шла позади.
Вскоре раздача вещей закончилась. Дворы опустели. Имущество помещиков перешло в глинобитные фанзы к новым владельцам. И оттого, что вся эта красивая посуда, красная лакированная мебель очутилась в домах у крестьян, сна выглядела еще наряднее, еще праздничнее. Улицы и переулки были полны веселыми, счастливыми людьми.