ГЛАВА XLV
Партийное собрание
Выйдя с женой от Цянь Вэнь-гуя, Чжан Чжэн-дянь постоял в нерешительности, раздумывая, куда бы ему направиться — в кооператив или к Вэнь Цаю. Хотелось, конечно, узнать, как повернулись дела с приходом Чжан Пиня. После разговора с тестем сердце у него тревожно билось, Но он все вспоминал неоднократные заверения Вэнь Цая: к семье фронтовика отношение особое. А ведь Вэнь Цай прибыл из Калгана, он человек с положением, глава бригады. Вряд ли Чжан Пиню удастся с ним справиться.
— Ты уж лучше слушайся отца, — приговаривала шедшая позади него жена. — Запомни хорошенько: если собрание в самом деле решит… не иди сам к отцу, а беги скорей домой, скажи мне. Ох! Какое время! Всего-то надо остерегаться!
Темнело. Молодой месяц, узкий, как бровь, тускло освещал глинобитные стены. Стрекотали цикады, в вечернем воздухе уже чувствовалась осень. Теперь никто не искал прохлады — на улице было пусто. Чжан Чжэн-дянь вполголоса убеждал жену успокоиться, поскорей идти домой, обещая вернуться пораньше.
Жена только собралась ему ответить, как от стены отделилась тень.
— Кто идет? — раздался окрик.
Сразу сообразив, что это ополченец, Чжан Чжэн-дянь схватил за руку перепуганную жену и так же громко ответил:
— Не узнал, что ли? Это я, милиционер Чжан Чжэн-дянь. Что ты орешь во все горло? Случись тут враг, ты бы только спугнул его.
— A-а! Блюститель общественного порядка! Третий брат Чжан давно ищет тебя. Приказал тебе явиться к старому Ханю. — Ополченец подошел ближе, держа наизготовку кустарное ружье и оглядывая с головы до ног милиционера.
— В чем дело? Агитатор из уезда уже ушел? Где он? — спросил Чжан Чжэн-дянь и подтолкнул жену: — Иди домой!
— Вот он, оказывается, где? — Из темноты вынырнули еще две фигуры. — Куда это ты? Мы-то тебя ищем, ищем, а ты здесь, на своем посту!
Ли Чан и Чжао Цюань-гун, смеясь, подхватили Чжан Чжэн-дяня под руки и потащили за собой.
— Что за шутки? Куда вы меня ведете? — только и осталось сказать Чжан Чжэн-дяню.
— А куда ты бегал за хвостом своей жены? — продолжали подшучивать они — К тестю ходил? И не побоялся, что тебя осмеют?
Чжан Чжэн-дянь забеспокоился, сердце кольнуло предчувствие беды.
— Собрания не отменили? Что говорит о вчерашней драке Чжан Пинь? Не меня же он считает зачинщиком? Ведь известно, что Лю Мань нарочно ищет скандала.
— Чжан Пинь ничего не сказал. Он все время беседовал с Вэнь Цаем и бригадой о семье помещика Ли Гун-дэ из соседней деревни. У него конфисковали свыше трех тысяч платьев — все длинные шелковые халаты, расшитые цветами, да туфли на высоких каблуках. Для народа ничего не подходит, — ответил на его вопрос Чжао Цюань-гун и тут же продолжал, словно только это его и интересовало:
— А как вела себя вторая жена помещика! Не проронила ни слезинки! С высоко поднятой головой она вышла из своего богато убранного дома и поселилась рядом с кухней, в комнатке повара.
— Я всегда говорил, — снова начал Чжан Чжэн-дянь, — что у нас нет таких крупных помещиков, с которыми стоило бы бороться. Помещик Ли, настоящий богач, так тот сбежал. Не доглядели. Как вы думаете, будут обсуждать мою драку с Лю Манем на сегодняшнем собрании?
— А ты чего боишься? — ответил вопросом на вопрос Ли Чан.
— Боюсь? — Чжан Чжэн-дяню не понравилось это слово. — Я ничего не боюсь: я не помещик, не предатель. Что Чжан Пинь со мною сделает? Разве я вступил в партию не с его одобрения?
Увидев ополченцев у дверей дома старого Ханя, Чжан Чжэн-дянь подумал: «Меня тронуть не могут. Верно, я говорил, что Цянь Вэнь-гуй — отец фронтовика. Но ведь это правда. То же самое говорил и начальник Вэнь. А когда составлялись списки, не я решал, кто к какому классу принадлежит. Нет, мне нечего бояться!»
Те, кому не хватило места в комнате, расположились в большом темном дворе. Собралось всего человек двадцать, но было очень оживленно.
Бо́льшая часть местных коммунистов вступила в партию еще до освобождения. Братья на жизнь и на смерть, они чувствовали себя друг с другом свободно. Настроение было самое дружеское. Присутствие Чжан Пиня всех оживило, обрадовало. И только у одного Чжан Чжэн-дяня на душе было скверно. Ни на кого не глядя, он протиснулся в комнату и нашел себе место в углу. Чжао Дэ-лу, сидевший рядом, не поздоровался с ним.
Чжан Юй-минь сделал перекличку и открыл собрание. Он первым взял слово, сразу заговорил о своих ошибках. Он сказал, что на прежних собраниях напрасно не называл Цянь Вэнь-гуя, как злодея, с которого следовало начать борьбу: он сомневался в своих товарищах, опасался, что Крестьянский союз не справится с врагом. Крестьяне неоднократно обращались к нему, но он не сообщал их мнения товарищу Вэнь Цаю, не доверяя даже ему. Он признал, что предал интересы народа.
— Уже больше двух лет, как я вступил в партию, но глаз у меня все еще недостаточно зорок. Я признаю свою вину и готов принять от народа любое наказание. Разве сам я не из народа? Прожил я двадцать восемь лет, свыше десяти лет проработал в батраках. А на чем я вырос? Больше на отрубях, чем на зерне. Днем и ночью работал на людей, точно вол, а цена мне была меньше, чем волу. Сам я бедняк, сын народа, а не подумал о народе, обманывал всех, да я просто не человек после этого! Но народ хорошо знает, преследовал ли я личные, корыстные цели. Если не видишь у себя на затылке шишки, смешно думать, что и другие ее не замечают. Сегодня мы выскажемся по совести, отчитаемся друг перед другом. Когда я говорю «мы», я думаю про всех нас, кто более двух лет делил опасности и испытания, кто не забыл о корне, нас вскормившем. Подумаем, нет ли среди нас таких, кто мечтает о возврате к старому, преследует личные интересы, кто боится навлечь на себя гнев врага, у кого на ногах путы? Если есть такие, значит, забыли мы о народе, о корне, нас вскормившем. Я говорю от чистого сердца. Если вам кажется, что в моих словах есть хоть капля лжи, исключайте меня из своих рядов. Еще я предлагаю: пусть каждый из нас выложит все, что у него на душе.
Настроение становилось все напряженнее. Всем было тяжело, даже больно слушать Чжан Юй-миня. Его слова явились такой неожиданностью, что люди не успели собраться с мыслями. Все застыли от удивления. С каждой минутой молчание становилось все тягостнее.
Тут вскочил Чжан Чжэн-го и громко крикнул: — Молчите? Сказать нечего? Небось у каждого что-нибудь найдется. Каждый день мы призываем крестьян к освобождению, а сами сидим сложа руки в кооперативе, распиваем чай, прохлаждаемся на улице! А когда собираемся вместе, говорим о том, о сем, а ведь каждый про себя знает, кто у нас на деревне первый злодей, кто режет без ножа. А молчим! Всем мешает, что родственники этого злодея — брат да зять — активисты. Одни просто боятся обидеть его, другие надеются извлечь из него какую-то пользу. Вот, к примеру, брат Чжан призвал нас, чтобы мы выступили, объяснились. А между прочим все молчат. Значит, родство связывает, не дает обидеть свояка!
Тяжело дыша, Чжан Чжэн-го отошел и присел в сторонке.
Цянь Вэнь-ху, двоюродный брат Цянь Вэнь-гуя, председатель профсоюза батраков, был человек простой, только и знавший всю жизнь, что работу. Он и не подозревал, что его родство с Цянь Вэнь-гуем мешало другим ставить вопрос о борьбе с помещиком-злодеем. Цянь Вэнь-ху не знался с богатым родственником и жил сам по себе, словно колодезная вода, которая не встречается с речной. До сих пор Цянь Вэнь-ху никогда не выступал ни за борьбу с Цянь Вэнь-гуем, ни против нее. Только сейчас он понял, что на собраниях люди молчали и из-за него, и обиделся. Не охотник выступать на собраниях, он, однако, поднялся и, заикаясь, сказал:
— Какой он мне брат? Всем известно, что наши семьи не знаются. Даже родной его старший брат, старик Цянь Вэнь-фу, у которого два му огородной земли, и тот ничего общего с ним не имеет. У Цянь Вэнь-гуя и деньги и власть, он ни с кем не делится. Дружбу он водил не с нами, а с начальником волости, с богачами, а нас, бедняков, он просто не замечал. Если бы можно фамилию переменить, он давно не назывался бы Цянем. Я не стану спорить, если вы хотите с ним бороться. Да и никто из нас, Цяней, не будет в этом препятствовать!
— Тебя не о том спрашивают, будешь ли ты спорить, а о том, согласен ли ты с ним бороться! — раздался голос.
— Согласен, согласен! Но только на общем собрании выступать не стану. Просто потому, что мне Цянь Вэнь-гуя не переспорить.
Все рассмеялись и стали приставать к нему, спрашивая, чего же он все-таки боится.
Затем выступило еще несколько человек. Кто говорил много и подробно, а кто, наоборот, едва произносил несколько слов Жэнь Тянь-хуа поднял вопрос о драке в саду; он сказал, что об этом деле необходимо потолковать; сегодня он пробегал весь день, но только десять человек согласились пойти на сбор фруктов.
Между тем Чжан Чжэн-дянь принял решение. Он так почитал своего тестя и так полагался на его предвидение, что даже самые резкие высказывания товарищей не могли ослабить его веру в Цянь Вэнь-гуя. Все сказанное здесь ни в чем его не убедило, и он думал только об одном — как бы самому выбраться из водоворота. Цянь Вэнь-гуй предупреждал его; если подует противный ветер, придется повернуть нос корабля. Самое главное — переждать трудный момент или скрыться на время, пока не настанет день возмездия. Сын Цянь И вернется из армии и отомстит за отца. Слепо веря тестю и боясь его, Чжан Чжэн-дянь решил быть с ним заодно и связал свою судьбу с судьбой тестя одной веревочкой, даже и не подозревая, как она тонка и грязна. Он долго думал, взвешивал свои слова и, наконец, выступил:
— Что мне сказать? Ведь вы все равно твердите свое: раз я женился на дочери Цянь Вэнь-гуя, значит, я с ним заодно. — Он помолчал, как бы ожидая, что его станут опровергать, но все молча слушали его.
— После того как я женился, все стали сторониться меня, словно чужого. Но разве женщина введет человека в заблуждение? Недаром поговорка гласит: «Жене правды не скажешь». Разве я не давал клятву, вступая в партию? Брат Чжан говорил правильно, но что мне делать, если вы меня подозреваете? Когда что-нибудь происходит, вы шепчетесь у меня за спиной. Я не знаю, что вы думаете, поступаю только по догадке. Что же мне делать? Вы говорите, что для передела земли нужна борьба с богачами, но ведь я не против реформы. Разве я не знаю, что мой тесть причинил много зла, что его считают «хитрее Чжугэ», что прежде он знался с японцами, с предателями, с вражеской разведкой? Но вы говорили не об этом, а о том, что нужно уничтожить крупных феодалов-помещиков. Я тоже считаю, что бороться нужно с теми, у кого много земли. И вчера я поспорил с Лю Манем. А что я сказал? Что Цянь Вэнь-гуй — отец фронтовика. Но разве я это выдумал? Разве начальник Вэнь Цай на собрании не объяснил, что у отца фронтовика не следует отнимать землю? Когда записывали, кто к какому классу принадлежит, его имени не оказалось в списке помещиков. Значит, и не должно было быть. Я глуп, что и говорить, но я не забыл о корне, меня вскормившем. Разве я пойду против общего решения? Ведь я, Чжэн-дянь, участвовал в революции еще до освобождения!
— Эх, говорит-то он красиво!
От его выступления у всех осталось тяжелое чувство; сразу даже не нашлись, что ответить ему.
— Мне кажется, что Чжэн-дянь ведет себя прекрасно, — заметил Вэнь Цай. — Нужно признать, что наши подозрения необоснованны, а недоверие к нашему товарищу заслуживает порицания. Нам следует учесть этот опыт.
Ответом ему было общее молчание. Чжао Дэ-лу, собиравшийся потребовать от Чжан Чжэн-дяня, чтобы тот объяснил свое поведение, только вздохнул и отодвинулся от него подальше.
Спустя несколько минут Чжан Чжэн-дянь поднялся, будто собираясь выйти за нуждой, но Чжао Дэ-лу прижал его к стенке и громко сказал председателю:
— Не разрешайте уходить, пока не закроется собрание.
Чжан Чжэн-дяню ничего не оставалось, как снова сесть.
— Все еще не верят человеку, — проворчал он себе под нос.
— Правильно, — единодушно подхватило слова Чжао Дэ-лу собрание, — никого не выпускать, пока собрание не будет закрыто.
— Арестовать Цянь Вэнь-гуя! — выкрикнул кто-то.
— Арестовать Цянь Вэнь-гуя! Арестовать мерзавца! — повторили все хором.
— Вот арестуем его — и увидите, как крестьяне сразу поднимутся!
Чэн Жэнь тоже чувствовал прилив гнева и ненависти, ему хотелось выступить со смелой обличительной речью, но что-то приковывало его к месту. «Ведь Хэйни тоже в его власти, — думал он. — Она вынуждена жить у него. Посторонние этого не знают. Им известно лишь, что она его племянница, а выступить мне самому и рассказать о ней — неудобно. Я не буду противиться борьбе с этой старой скотиной — вот и все!» Чэн Жэню казалось, что он поступает справедливо. Он ненавидел эту старую тварь — Цянь Вэнь-гуя, готов был бороться с ним, но не хотел говорить о его племяннице. Он не догадывался, что только его откровенное слово о Хэйни могло бы освободить и ее. Ему казалось, что он и так виноват перед нею, что он совершит злое дело, если для того, чтобы оправдать себя, припутает Хэйни к вопросу о ее дяде. «Мы ведь никогда не поженимся, и все выяснится само собой, — думал он, — незачем мне оправдываться».
Однако товарищи ждали его объяснений. Наконец он решился. Он рассказал, что занес было Цянь Вэнь-гуя в список помещиков, но Чжан Чжэн-дянь запротестовал потому, что Цянь Вэнь-гуй, мол, разделил землю между сыновьями. И Чжан Юй-минь составил список так, как хотел Чжан Чжэн-дянь. Он, Чэн Жэнь, за это не может отвечать. Он считает, напротив, что Цянь Вэнь-гуй помещик и раздел своей земли произвел только для виду.
Объяснения Чэн Жэня не удовлетворили собрание. Ведь он был у Цянь Вэнь-гуя в батраках, был его арендатором. А теперь, как председатель Крестьянского союза проявил мягкотелость, нерешительность. Кто-то внес предложение переизбрать председателя союза и выставить такого кандидата, который не состоял бы в родстве с Цянь Вэнь-гуем. Предложение было единодушно одобрено:
— Правильно! Пусть крестьяне выберут, кого сами захотят.
Когда слово взял Чжан Пинь, он подчеркнул, что выборы должны проходить свободно, что следует считаться только с фактами, с поведением кандидатов, с их происхождением. Тех, кто только красиво говорит, а плохо работает, выбирать не надо. Руководители должны идти в авангарде, а не плестись в хвосте. Тогда каждый осознает свои недочеты, постарается проявить себя, и это повысит бдительность всех.
Собрание уже близилось к концу, когда поднялся Чжан Чжэн-го и вполголоса спросил председателя:
— Как же мне быть? Сейчас пойти?
— Да, пожалуй, иди сейчас, — ответил Чжан Юй-минь, — помести его пока в сарае на заднем дворе дома Сюй Юу. Возьми с собой побольше людей.
Услышав эти слова, Чжан Чжэн-дянь вздрогнул: он понял, что все кончено и он опоздал. Однако он сделал еще одну попытку:
— Правильно! И я пойду с вами, ведь я милиционер. Я сам свяжу его крепко-накрепко.
Но собрание запротестовало и потребовало, чтобы Чжан Чжэн-го не брал с собой Чжан Чжэн-дяня.
Никто больше не выступал, все молча ждали. С текущими вопросами было покончено, но расходиться не хотелось. Ждали возвращения Чжан Чжэн-го. И когда он, наконец, появился в дверях, все свободно вздохнули. Возвращаясь домой с собрания, активисты уже не сдерживались и громко обсуждали так сильно всех взволновавшее событие.
Весть об аресте Цянь Вэнь-гуя в ту же ночь облетела всю деревню, вызвав бурную радость крестьян.