13
«…Так мне и не удалось попасть к своим. Время уходило, а дела наши не принимали того оборота, на который намекал Перучица… Напротив, как мне казалось, обстановка складывалась к худшему. План Перучицы был отклонен Поповичем. Строжайший приказ и бдительность агентов ОЗНА, олицетворявших собой всю силу тайной полиции, следившей за беспрекословным исполнением велений свыше, удерживали нашу бригаду в районе Златара.
Илья Перучица на время ушел из бригады. Командир корпуса будто нарочно в самую горячую пору отправил его на учебу в высшую офицерскую школу, созданную Арсо Иовановичем еще в 1942 году. В эту школу командиры батальонов и бригад приходили прямо с поля боя и в течение полутора-двух месяцев изучали основные принципы современной войны, вопросы взаимодействия родов войск и военную тактику.
Ильи Перучицы с нами не было, но о его неосуществленных планах и о директиве Арсо Иовановича знали уже все бойцы. Их трудно было удержать в бездействии.
С высот Златара они часто смотрели на зеленую долину. Иногда, заметив над дорогой облако пыли, стремглав прибегали к палатке Куштриновича с криком: «Немцы идут!». Но командир ничего не предпринимал, ссылаясь на предупреждение Поповича.
Наконец, после долгих размышлений над картой Куштринович надумал план такой операции: засесть с ночи в засаду у дороги, где-нибудь между Нови-Варошем и Банья, и ждать транспорт врага. Бойцы обрадовались: хоть какое-то дело!
Засаду мы устроили перед опушкой леса, у берега речки Бистрица, впадающей в Лим. Несколько больших плоских камней, обвитых плющом, и кусты дрока и боярышника, росшие между ними, хорошо маскировали засевший здесь взвод Филипповича. Остальную часть своей роты я расположил в глубине лесной опушки. Роту Янкова Куштринович поставил на другую сторону дороги в овраге.
Дождались рассвета. Скоро по шоссе должно было начаться движение колонн противника.
Напряженную тишину ожидания внезапно нарушил громкий стук топоров. Бойцы в недоумении и тревоге переглянулись.
Я пошел узнать, в чем дело. Но не успел отойти и нескольких шагов, как встретил запыхавшегося Милетича. Он бежал, громко ругаясь:
— Ну и стратег, черт бы его побрал!
— Кого?
— Да Куштриновича! Считает себя умнее всех! Друже Янков! — позвал он. — Идите-ка сюда!
Мы втроем кинулись к тому месту, где бойцы подрубили высокий молодой дуб. Он с треском упал поперек дороги. Куштринович сидел на старом пне и что-то чертил в тетради.
— Вот полюбуйтесь! — бросил Иован.
— Чем вы тут занимаетесь! — Кича сорвал с себя очки, словно хотел ими ударить по мясистому, покрытому рыжеватой щетиной лицу бывшего четника.
— Салют! Составляю кроки местности, — ответил тот, лениво приподнимаясь.
— Вижу. А зачем делаете этот завал?
— Как зачем? Чтобы задержать противника.
— Да ведь вы демаскировали наше расположение! Засада теперь видна издали!
Сизый шрам на щеке Куштриновича побагровел.
— Я делаю так, как учит меня военная тактика.
— В том, что вы делаете, военной тактики столько же, сколько у жабы волос.
— Прошу не вмешиваться!
Но Кича уже не слушал. Над дорогой завихрилась пыль.
— В засаду! — крикнул он.
И, быстро швырнув в кусты пилотку, оружие и куртку, схватил топор, подошел к дереву. В белой рубашке, с растрепанной клочкастой бородкой он был похож на крестьянина, который свалил дерево, чтобы нарубить веток для скота.
Хитрость Кичи удалась. Ни поваленный у дороги дуб, ни «крестьянин», спокойно отрубавший ветки, не вызвали подозрений у головного охранения противника, которое мы пропустили. А когда подошла колонна немцев и бородатых четников, сопровождавших обоз с продуктами, Куштриновичу пришлось-таки открыть огонь по своим бывшим соратникам.
Мы взяли много трофеев. Но эта удача, как и все последние операции нашего корпуса, мало что значила по сравнению с подвигами частей соседнего 8-го корпуса. О дерзко-смелых делах командира этого корпуса, о его личной неустрашимости, инициативе и необыкновенной выдержке ходили легенды. Владо Четковича, как и Саву Ковачевича, называли черногорским Чапаевым. Он жил в шалашах вместе с партизанами и сам водил их в дружные атаки. Когда нужно, первым полз через равнину, держа над головой, как щит, плоский камень из плитняка. Решался на отчаянные «акции», но всегда расчетливые и умные. 8-й корпус наносил врагу серьезные удары. «Нам бы такого командира, как Четкович», — с завистью говорили шумадийцы.
Рассказывали, как он выпроводил недавно майора Рандольфа Черчилля, прибывшего к нему в Босканско-Грахово в качестве советника. Этот сынок премьера, мужчина лет сорока, с вечно растрепанными, соломенного цвета волосами, насквозь пропахший виски и ракийей вздумал было сам командовать корпусом. Он начал с того, что с апломбом раскритиковал «недостатки» камлании, разработанной Арсо Иовановичем, устранил сомнения Четковича насчет плана «Ратвик», безапелляционно растолковал все тонкости военного и политического положения на Балканах и закончил свой словесный фейерверк предложением немедленно бросить части корпуса на города Гламоч и Ливно, где скопились немецкие войска. Полковник Четкович, говорят, терпеливо, с улыбкой выслушал речь Рандольфа, произнесенную с исключительной решимостью, и наотрез отказался выполнить его безрассудный приказ. Раздосадованный молодой Черчилль улетел на Вис.
И вот теперь 8-й корпус неожиданно постигло огромное несчастье. По слухам, Тито вызвал Четковича к себе на остров на совещание. Комкор вылетел на присланном за ним связном самолете. А обратно не вернулся. Самолет, на котором он летел, был встречен над морем двумя истребителями «Спитфайер», по ошибке обстрелян ими и сбит. Владо Четкович погиб… Говорили, что это — роковая случайность, как и гибель Лолы Рибара. Наш Куштринович, услышав о судьбе Четковича, злорадно усмехнулся и уронил: «Допрыгался!». После этого он стал еще более строгим и осторожным и слышать не хотел об инициативе, да и весь наш корпус попритих, словно напуганный трагической гибелью Четковича.
А немецкие войска между тем усиленным темпом продвигались мимо нас на север.
Минула еще неделя, заполненная нетерпеливым ожиданием приказа о выступлении в поход. К нашей всеобщей радости, возвратился Перучица и как раз вовремя. В самом воздухе, казалось, уже носилось предчувствие надвигавшихся больших событий.
Однажды, встречая полночь у радиоприемника, мы услышали приказ товарища Сталина. Советская Армия разгромила сильную группировку противника в районе Кишинев — Яссы, завершив свой удар окружением двадцати двух немецких дивизий, не считая румынских. Освобождена Молдавия. Выведены из строя союзницы немцев — Румыния и Болгария, и обе эти страны объявили войну Германии. «Открылась возможность протянуть руку помощи союзной нам Югославии…»
Среди имен командиров соединений, принимавших участие в Ясско-Кишиневской операции, я услышал фамилию командира моей стрелковой дивизии. Это необычайно взволновало меня. Дивизия, с которой я прошел путь от Кавказа до Днепра, действует в составе войск 3-го Украинского фронта. Она идет сюда! Скоро я встречусь с товарищами по полку, с бойцами своей роты!
Утром состоялся митинг. Больше всех суетился Катнич. Оставшись в батальоне на прежней должности, он проявлял теперь кипучую деятельность. Чуть ли не ежедневно проводил политбеседы, многословно и патетически уверял всех в своей любви и преданности Советскому Союзу, восхвалял Красную Армию. Утверждал, что Югославия быстрее пойдет по пути социализма, чем шел Советский Союз. «У нас, например, быстрее возникнут колхозы, — говорил он. — Ведь у нас существуют старые родовые задруги.[80] Каждая из них — это уже почти что готовый колхоз». Ружице он помогал делать стенгазету, а Мачеку предложил организовать кружок по изучению истории ВКП(б). Словом, всячески старался поправить свой пошатнувшийся авторитет. И сегодня он сам созвал бойцов, произнес речь…
А затем мы пели: «Ой, Россия, милая мать!», пели, стоя на выступе горы в тени буков, распустивших свои густые кроны, как флаги, почти горизонтально земле; дружно пели, глядя на дорогу, что вилась белой лентой, уходя к востоку…
Небывалый подъем боевого духа царил в нашей бригаде. Красная Армия протягивает Югославии руку братской помощи! Ничто уже не могло удержать людей на месте. Не дождавшись из корпуса никакого приказа, никакого отзвука на директиву начальника верховного штаба, Перучица по своей инициативе повел нас в Сербию. Достигли узкого горного ущелья, по которому стремглав бежит Ибар. Немецкие войска двигались с юга Сербии вдоль Ибара на Крагуевац и Белград. Задержать какое-либо их соединение, не пустить на север и восток, разгромить — эта идея была моментально воспринята всеми партизанами.
Основные силы бригады заняли удобные позиции у Кавлина, где шоссе на левом берегу реки и железная дорога на правом круто поворачивают к востоку, обходя горный мыс. Второй батальон замаскировался на этом мысу. А севернее, у шоссе, залегли две роты третьего батальона, усиленные минометами и противотанковыми ружьями, имея задачей не допустить противника от Кральево к Рашке, завязать бой с авангардом.
Пасмурная погода нам помогала. Мы были избавлены от угрозы бомбежек и наблюдения с воздуха. И немцы шли плотнее, чем обычно. Они шли, уверенные, что пройдут Ибарское ущелье так же беспрепятственно, как до них проходили другие немецкие части, спешившие выскочить из балканской ловушки на север.
Разведка, а потом и авангард немцев прошли мимо нас на рассвете. Через три четверти часа мы услышали выстрелы из ПТР. Две наших роты, загромоздив подбитыми машинами шоссе, вступили в бой с вражеским авангардом. Главная колонна гитлеровской дивизии подходила в это время к станции Жутице. Как только она остановилась, Перучица со своего НП подал сигнал открыть огонь. Второй батальон, будучи сам почти неуязвим, в упор стрелял с крутизны мыса по живой силе врага.
Среди немцев поднялась паника. Бросая оружие, они начали разбегаться. Расстреливая солдат, офицеры пытались выправить положение. Тогда Перучица подал новый сигнал, и с нагорья в атаку бросились четвертый батальон и наш, Шумадийский…
Давно мы так не бились. Сознание опасности, страх, даже осторожность — все отлетело прочь. Осталось только ощущение движения, борьбы, уверенности в своей победе. Я знаю: каждый из бойцов моей роты, услышавший от меня перед атакой слова Суворова: «Нагрянь быстро, внезапно. Рази, тесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться», не раз повторял их про себя, видя перед собой ошеломленных, бегущих, потерявших управление фашистов. Как плотно они шли, так же плотно, словно трава под косой, и полегли у берега Ибара, а многие, сбившись в кучи, срывались в реку и тонули. Лишь хвост колонны избежал разгрома, успев повернуть на Нови-Пазар и Приеполье. Мы захватили весь обоз, много оружия, пленных. Сразу стали вдвое сильнее.
После всего этого бойцы бригады с еще большим энтузиазмом устремились на восток, к границе, как указывал в своей директиве Арсо Иованович.
Златар остался позади. Затерялся среди хаотического нагромождения гор. Нас обступали шумадийские возвышенности округлых и мягких очертаний. За ними вдали лежала Болгария.
Словно золотые колечки, катились тихие, солнечные, чуть прохладные по вечерам дни сентября. Дни ярких и сочных красок, полные сладких запахов созревших плодов. Все звало к миру! Казалось, и в самой природе таилось это несказанно счастливое предчувствие близкого мирного времени.
Скоро, скоро я вернусь на Родину, мечтал я, на свою Курщину. Непременно и раньше всего на Курщину! Здоровы ли отец и мать? И как сейчас там вообще, во Льгове? Цел ли тот старинный парк, где школьником я бродил, воображая себя открывателем новых земель? Ясени, тополя и дубы пышным шатром смыкали свои кроны над низкорослым, но стойким сибирским кленом; при выходе из аллеи глазам открывалась ширь заливного, голубовато-дымчатого луга, там струились тихие воды Сейма, в которых живописно отражались ивовые и ольховые заросли да кручи с нависшими дубами.
Широкий Сейм — река родная,
Средь дикой прелести степей
Стремишься ты, волной играя,
В пучину дальнюю морей.
Там, под лазурью неба ясной,
Ты, Сейм широкий, Сейм родной,
О славе родины прекрасной
Поведаешь стране чужой.
Эх, поскорей бы все это увидеть! Увидеть бы замшелую водяную мельницу у ручья, где, наверное, и сейчас, как встарь, погромыхивает, и, вздыхая, словно от усталости, все крутит ночами по ольшанику свою огромную тень широкое, плещущее водою колесо. Где-то теперь мой друг детства Кузьма, по прозвищу Барышек, машинист молотилки? Он намолачивал по три вагона зерна в сутки, и так весело было с ним на колхозном току. Не умолкал его голос в звонкой россыпи девичьего смеха. А золотое зерно сыпалось и сыпалось из люка молотилки в мешки — только успевай их подставлять! Увидеть бы школу, где я учился, классы, которые поражали меня своим солнечным простором, и парту у окна. Может быть, на ней сохранились еще мои надписи, вырезанные когда-то перочинным ножом. Увидеть бы весь этот незабвенный мир детства, — да и в Москву, в свою академию, снова на студенческую скамью!
Теперь, после того, как я побывал заграницей, где многие люди живут, не похожей на нашу, замкнутой жизнью, с их бытом, с их стремлениями и мечтами, я совсем, совсем иначе отношусь ко всему своему родному. Правда, наше отечество огромно, и оно везде прекрасно, и моя жизнь посвящена ему, где бы она ни протекала, но все-таки сильнее всего тянет именно в те места, где я родился и рос, где меня окликнут детским прозвищем, неизвестным больше нигде никому…
Милый, родной мой край! Отечество мое!.. Сражаясь за тебя в далекой Югославии, я отдаю лишь малую толику того, чем я обязан тебе, что задолжал тебе за этот год нашей невольной разлуки!
…Свет солнца, шум лесов, через которые мы шли, то порывисто гулкий, то мерно льющийся, ласковый и нежный, пение и щебет птиц, теплые запахи долин и снеговая свежесть дальних вершин, аромат диких цветов и чистый, легкий горный воздух — все входило в меня и рождало ощущение здоровья, молодости, навевало мечты о хорошем будущем…»