17
«…Впереди нашего Шумадииского батальона, как отблеск зарева, туго колыхалось на ветру в руках Джуро старое боевое знамя. Мы шагали за ним упрямой ровной поступью. По пути к нам присоединялись отдельные партизанские отряды.
В районе города Крушевац примкнул еще и батальон итальянцев, отбившийся от партизанской бригады имени Гарибальди. Я услышал песню:
Мы, итальянцы,
И боремся за свое обновленное отечество!
Мы — пролетарии
И храбро идем к победе.
Фашизм погибнет, Италия воскреснет!
Это была та самая песня, которую сложили в зимнем Хомольском лесу Энрико Марино и Антонио Колачионе. «Где-то они теперь?» — с волнением подумал я, вглядываясь в горбоносых загорелых парней с вьющимися смоляными волосами, одетых кто во что: в потрепанные шинели, в гражданское платье, в какие-то зеленые балахоны, на головах пилотки с наушниками и тирольские шляпы, а за спинами громадные серые рюкзаки. Убогий, но воинственный вид!
— Антонио! — крикнул я вне себя от радости и подбежал к эффектно шагавшему рядом с колонной командиру.
Он крепко обнял меня.
— Вот мы и встретились, синьор Николай. Видишь, какая у меня сейчас компания! Фортуна нам улыбается! — шутил и смеялся Антонио.
— А где Марино?
Лицо Колачионе омрачилось.
— Погиб на реке Мораве.
— Вы тоже на восток? — помолчав, спросил я.
— Конечно!.. А, синьор Лаушек! — обернулся Антонио к подошедшему чеху. — И ты жив, благородный рыцарь!
— Жив, жив, дорогой Антонио, и рад за тебя!
Друзья расцеловались.
— А помнишь дорогу, которую мы строили прошлой осенью? — спросил Лаушек.
— Помню, как же!
— Вот это она и есть. Для себя ведь мостили, как я и предсказывал. По ней пойдем с Красной Армией на Белград.
— А потом в Италию, да? Большие дела ждут нас, синьоры! Создадим свободную федерацию европейских республик! Выполним заветы Гарибальди!
— И заветы нашего Яна Гуса! — подхватил чех.
Я с волнением смотрел на них. Как хорошо, что люди разных народов вот так, рука об руку, идут к общей большой и прекрасной цели. Вспомнились слова фронтового друга парторга Джамиля: «Нас должно хватить на многое, на далекое…» «Конечно, хватит», — ответил я ему мысленно, с восторгом глядя на растянувшиеся по дороге войска. Сколько их! И все движутся в одном направлении… Пристали к нам и четники. Тито объявил им амнистию. Им прощались все их страшные злодеяния и преступления перед родиной, им разрешалось вступить в Народно-освободительную армию «для искупления вины». «Раскаявшись», они остригли свои бороды и космы жирных волос, вместо королевских кокард нацепили на шапки звезды и шли за нами назойливо, неотступно. Огромной грязной струей влились в широкий светлый поток.
Милетич не мог равнодушно на них смотреть.
— Черт знает что! — ворчал он недовольно. — Как извернулись! Юркие, скользкие! Теперь, если не уследить, облепят нашу «телегу» — и не оторвешь! Прилип же Куштринович… Как бы не завязнуть с такими попутчиками. Их становится все больше. А хороших, честных людей все меньше и меньше, — едва слышно закончил он.
Я понял его. Иован словно боялся произнести имя Ружицы, о которой думал постоянно. Боль утраты была еще слишком сильна, и чтоб хоть немного отвлечься, он заставлял себя думать о другом. Его возмущала история с Катничем: человек сомнительный, перевертень какой-то, не пользуется ни малейшим уважением бойцов и, тем не менее, оставлен у нас политкомиссаром!
— Видишь, — говорил Иован, — как много значит, что у него есть связи в ЦК партии. Я не удивлюсь, если Ранкович потянет его и на более высокий пост. Такие случаи у нас бывают. Надж, например, командир босанского корпуса, погубил почти всех своих людей. Партизаны называли его изменником. Одно время он был даже смещен. А сейчас, по слухам, Наджу поручают командовать армией. Что значит связи! Плохо все-таки, что там, наверху, не считаются с мнением масс. Вот и получается то, о чем я тебе говорил. Помнишь? Замечательные люди, такие, как Байо или Вучетин, как Ковачевич или Четкович, сотнями уходят из жизни, потому что они не щадят себя в бою, вернее, их не щадят, а такие, как Куштринович, остаются и лезут в наши ряды, в нашу партию, и вот с ними-то нам придется строить новую Югославию.
Мысли о будущем сильно беспокоили моего побратима. И хотя он твердо верил в близкую победу, но уже не мечтал, как прежде, о послевоенной беспечной жизни у «синя-моря», «там далеко», где шумит вечно-зеленая макия и розы цветут трижды в году. По-иному звучали его песни:
Там, далеко у Савы и Дуная,
Там город мой, там Белград.
После гибели Ружицы он решил возвратиться в Белград, а не на родину. Не для того, конечно, чтобы по-прежнему работать в книжном магазине и вечерами любоваться с холма Калемегдана, как за Бежанийской косой Дуная укладывается на ночь солнце, а для серьезной политической работы. Он понимал, что югославскому народу еще предстоят упорная борьба за свое счастье.
И, как бы прикидывая масштабы предстоящих больших дел, Иован все еще сумрачно, но уже с некоторой озабоченностью, поглядывал по сторонам глухой дороги, на серые горы и плешивые холмы, где камень заглушал зелень, на крохотные поля, что террасками раскинулись по склонам, на убогие хатки среди сливовых садов.
Лишь изредка на нашем пути попадалась шумица — лесок, остатки прежних густых боров, давших этому краю поэтическое название — Шумадия.
Почти все эти лески и рощицы находились в руках собственников-кулаков. Они немилосердно их уничтожали на потребу сегодняшнего дня, без мыслей о будущем. И леса превращались в мелкую поросль от пней, да и ту поедали козы. Хорошо еще, если склоны горы не очень круты и почва годится для посева. Там же, где обнажится тощая, лесная земля, которой так много в Сербии, дожди скоро смывают верхний слой, и вот возвышаются вокруг мрачные бесплодные гребни, с которых ветер тучами несет желтую пыль. И это уже не прекрасная, изобильная почва, а лишь ее скелет.
— Этой земле надо вернуть все, что люди так неразумно растратили: ее подлинную силу и красоту, — говорил Милетич. — Вообще тут далеко не то, что в Приморье. Хотя и там народ живет не богаче, но зато он обласкан и избалован теплым синим морем, мягкой и живописной природой. Скалы Далмации увиты плющом, одеты в плащи душистых олеандровых рощ, но и под их сенью пролито не меньше пота и слез, чем здесь, под буками и елями. А ведь все вместе — это одна наша югославская многострадальная земля, которой нужно дать то, чего она была бесконечно долго лишена: счастье мирной и согласной жизни.
Даже подавленный горем и сомнениями, Иован не переставал мечтать о лучшем будущем. Он соглашался со мной, что самое главное — это не сбиться с большого, правильного пути и не растратить энергию народа на какой-нибудь крутой и обрывистой боковой тропинке, ведущей к неясной и сомнительной цели…
Как-то он указал мне на видневшуюся вдали коническую вершину горы, с каменистыми выступами, похожими на искрошенные зубы.
— Это гора Островица возле Горни Милановаца. Видишь, на самой вершине развалины? Там, говорят, был замок и жила в нем королева Ирина, властолюбивая и жестокая. Народ называл ее «кралицей проклятой». Ею и сейчас пугают детей. Есть поверье, будто Ирина Проклятая была любовницей Аждая — дракона, вроде вашего змея Горыныча. Н вот они, по преданию, встречались на тех скалах в часы ветреного заката солнца. Сидели там и думали, какой бы еще мор или войну вызвать среди людей.
Васко, ехавший от нас поблизости и кое-что услышавший, недоверчиво спросил:
— Ты говоришь про Аждая? А разве он есть?
Аждая… тот самый, кто нагоняет на ясное небо черные тучи, убивает людей громами да молниями, хватает длинными когтями тех, кто поверит его лукавым речам, и сажает на цепь в змеиную пещеру?!
Но ведь от Петровича Васко уже знал, что и этот страшный змей о трех головах, и ведьмы-вештицы, напускающие на человека болезни и несчастья, и вурдалаки, встающие из могил, чтобы высосать у спящих людей кровь, — все эти чудовища, о которых любят рассказывать бабушки, существуют лишь в темном суеверном мозгу человека. Их вовсе не следует бояться.
— Смешно! — засмеялся Васко и, не дождавшись от Милетича ответа, ударил ногами по бокам гнедой лошади, которую подарил ему Вучетин, и вынесся на пригорок.
Приложив к пилотке ладонь, долго всматривался вдаль: не идут ли уже советские войники?
Мы с Иованом с искренней радостью смотрели на Васко. Ну, разве может такой парень сбиться с пути?
В торбе у Васко лежали собранные им на склоне Златара и завернутые в мокрую тряпицу лиловые цветы рамондии с серебристо-зелеными розетками прижатых листьев. Эти полутропические цветы, очень редкие в Югославии, Васко хранил, чтобы подарить русским. У Джуро тоже был приготовлен подарок — резная трубка, у Лаушека — кисет, у Алексы Мусича, который шел от Златара с нашим батальоном, хранилась зажигалка хитрой конструкции в виде крохотной авиабомбы.
Позади, осталась Морава — сербская Волга.
Петрович напомнил нам, что в 1877 году, немного ниже по течению этой реки, между Алексинацем и Нишем, сражался с турками объединенный русско-сербский Моравский отряд под командованием русского генерала Черняева…
— Наша судьба, — сказал Петрович, — навеки связана с Россией. Я не могу себе даже представить, чтобы когда-нибудь нарушилось великое побратимство наших народов с русским народом. У нас общие интересы, и мы взаимно преданы друг другу. Огорчения советских людей — наши огорчения, их радости — наши радости, их сила — наша сила… Советская Россия — это великий маяк, по которому мы определяем свой правильный путь.
— Золотые слова! — воскликнул Милетич, заметив, как повеселели запыленные лица усталых бойцов после слов Петровича.
Да, Иован не ошибся в учителе. Он хороший агитатор.
Хомольские планины встретили нас рассветным солнцем, разостлавшим, словно золотую пряжу, свои косые лучи по долинам и ущельям Млавы и Пека, и бодрым шумом вековых буковых лесов.
Навсегда сохранившийся в моей памяти городок Бор с его медным рудником и заводом остался в стороне. Алекса Мусич издали погрозил ему кулаком. Скоро, скоро там и следа не останется ни от Шмолки, ни от Кребса, а он, Алекса, вернется в Белареку, где пепелище его дома, могилы жены и сына Сречко, вернется в свое село и начнет строить новую хорошую жизнь. Скоро уже…
Безлюдными местами прошли между Бором и Салашом и, свернув еще круче на юг, с хода концентрированной атакой с трех сторон, совместно со здешними партизанами из 23-й дивизии, взяли укрепленный врагом город Заечар — крупный узел дорог, недалеко от болгарской границы.
Жители радовались. Но на другой же день они с разочарованием и страхом нас проводили. Представитель верховного штаба генерал-майор Джурович, прибывший на юг Сербии после отъезда Поповича, приказал всем частям срочно идти на север к Неготину. Для охраны Заечара был оставлен один взвод 9-й бригады. Да батальон прикрытия занял позиции в ущелье Вратарница.
Но не успел Заечар еще скрыться из наших глаз, как из Ниша прорвалась немецкая моторизованная дивизия и снова заняла город. Защищаясь от нее в арьергардных боях, мы отошли в леса южнее горы Дели-Иован около Салаша и здесь остановились в ожидании прихода Красной Армии. Продвигаться куда бы то ни было дальше стало невозможно. Все дороги, горные проходы и перевалы, идущие от границы к Моравской долине, были заминированы и заняты эсэсовскими горно-стрелковыми частями немцев.
К нам в батальон опять приехал Илья Перучица, на этот раз вместе с Громбацем. Улыбаясь как ни в чем не бывало, начальник бригадного ОЗНА поздоровался со мной и скромно присел рядом, когда Перучица заговорил о делах.
В раздумье водя остро отточенным карандашом по синим линиям рек на карте, комбриг объяснял комбату и мне создавшееся положение.
Немцы продолжали укрепляться в Восточной Сербии. Сюда подтянулась с юга Балкан известная, не раз уже битая, но все еще сильная дивизия «Принц Евгений». Гитлеровцы повсюду рыли траншеи, противотанковые рвы, устанавливали бронеколпаки, вкапывали в землю танки, а в лесах устраивали завалы из деревьев, переплетая их колючей проволокой. Гитлеровское командование стремилось во что бы то ни стало преградить 3-му Украинскому фронту все пути из Болгарии и Румынии к Моравской долине. Ведь эта долина открывает путь к Белграду, а Белград — ворота к Дунайской низменности, которая ведет через Венгрию прямо в Германию с наименее защищенной ее стороны.
— Положение наше почти катастрофическое, — говорил Перучица. — Если Красная Армия хоть на неделю задержится на югославской границе, немцы могут навязать нам новые бои и истребить здесь все партизанские части. Спасти нас от трагической судьбы может только быстрое и решительное наступление 3-го Украинского фронта. Что-то надо предпринять. Нужно, по-моему, заранее связаться с русскими, чтобы сразу же правильно их ориентировать на местности и объяснить им наше положение. Я думаю, Николай, что ваш командующий маршал Толбухин именно сюда направит часть своих сил. Красная Армия вступила в Софию, а мы находимся как раз на прямой дороге из Софии в Белград. Ваши дивизии, очевидно, идут к нам через Западные Балканы и по Дунаю.
Громбац подсел ближе и, вмешавшись в разговор, сказал:
— Это верно. Хорошо бы, понимаете, связаться с какой-нибудь частью Красной Армии. Вам, Загорянов, мы вполне доверяем. Я проверил вашу стойкость, дисциплинированность и преданность нашей борьбе. У меня нет возражений против того, чтобы вам дали ответственное поручение.
Перучица определил мою задачу: пойти с одним из бойцов по моему выбору под видом пастухов в глубокую разведку, навстречу русским.
— Согласны? — спросил меня Громбац.
Еще бы! Идти навстречу своим! Вот око, наконец, то счастье, о котором я столько мечтал, которого так долго дожидался!
Куштринович охотно разрешил мне взять с собою Васко.
Иован и Кича проводили нас до спуска горной тропы в долину реки Тимок. Я простился с ними у опушки леса, среди мрачного можжевельника.
— До свиданья, побратиме, милый. Скорей возвращайся да со своими, — сказал мне Иован, в его глазах блеснули слезы.
А лицо было серьезно и бледно. Он не стеснялся своих скупых слез, словно расставался со мной надолго или не совсем был уверен в нашей встрече.
— Мы будем ждать тебя с нетерпением, — сказал Кича, крепко сжимая мне руку.
Оба долго размахивали пилотками.
Снизу они нам хорошо были видны в своих выгоревших кителях на фоне темной зелени.
— Мы скоро вернемся! Скоро! Ждите! — кричал им Васко, то и дело оборачиваясь.
Скользя по камням, мы спустились к самой реке и пошли вниз по течению вдоль болгарской границы. На нас были черные бараньи шапки, рваные куртки, а в руках крепкие палки, которые Джуро вырезал из молодой орешины».