19
«…Мы с Васко шли по берегу Тимока.
Был конец сентября. Моросящий дождь, как туман, висел над долиной. От дождей вода в реке вздулась и стала кофейного цвета, с темной мусорной накипью у берегов.
Тропа лепилась по щебнистому склону высокой мрачной горы, заросшей местами дубом и тополями. То спускалась к самой реке, сурово шумевшей и обдававшей нас брызгами, то штопором вилась по лесистой круче, то выпрямлялась между светло-зелеными полосками кормовой кукурузы второго посева. Наконец, она вывела нас к большому селу.
Васко впервые попал в эти места. До своего ухода в партизаны он вообще никуда не отлучался из своего села дальше того клочка поля, на котором работал вместе с отцом. А теперь после Синя, Неретвы, Златара и Шумадии он увидел еще один красивый окраинный уголок своей любимой родины.
— И здесь селяки живут так же бедно, как у нас, — печально сказал Васко, с любопытством оглядываясь. — Видишь?
Он указал на старика-крестьянина, медленно ковылявшего к церкви. Старик был в высокой соломенной шляпе и в коротких портах из посконной ткани, сработанной на кудельках. Точно так же были одеты Васкин отец и дед. Точно так же они двигались по деревенской улице, сгорбясь и чуть не доставая земли длинными, искалеченными непосильным трудом руками, с ладоней которых никогда не сходили мозоли.
Боясь наткнуться на немцев и с удивлением прислушиваясь к музыке, мы вышли к церковной площади и остановились, пораженные неожиданным зрелищем.
Музыканты били в барабаны, дули в дудки, пиликали на скрипках, а люди водили коло. В дождливый-то день, да еще в будний! Девушки были разряжены: в белых вышитых рубахах и суконных юбках, с узорчатыми платками на плечах, некоторые даже под цветными зонтиками. Вместе со стариками и подростками они весело и бойко шли по кругу, распевая:
Ой, Сталине, Сталине,
Приди на Балканы!
Ой, друже, друже,
Приди на Балканы!
Мы подошли к танцующим. Поздоровались:
— Добар дан!
— Добар дан! — отвечали нам.
— Вы откуда, не из леса ли? — спросил старик в соломенной шляпе. — А не встречали там моего внучка Марина Стефановича? Он партизан, слава богу. Нынче выслеживает швабов и во-он с той горы подает нам сигналы. Слышите?
И впрямь, ветер донес с высот звук свирели.
— Что же он сигналит?
— Швабов на шоссе Заечар — Салаш нету. Они в бункерах сидят.
— А где русские? — с волнением выпытывал Васко.
— В Прахово на Дунае!
— В Кула! Близко! — закричали женщины и дети. — Сюда идут! Немцы бегут из Румынии и Болгарии. Домой рвутся!
Так вот почему веселился народ в селе Велика-Ясикова! Победоносные советские войска вышли к западным склонам Трансильванских Альп, идут вдоль Дуная, где-то на румыно-югославской границе уже перешли Дунай, а со стороны Болгарии спустились с Западных Балкан от Видина.
С горы на гору перекличкой свирелей прилетела сюда самая радостная из всех вестей. Люди восторженно сообщали друг другу:
— Идут!
Возбужденный происходящим, Васко невольно проговорился, что мы партизаны и идем навстречу русским. Эта его ребячья оплошность немного задержала нас в селе.
Нас тут же усадили перед разостланным ковриком и принялись угощать виноградом. Такого винограда, как здесь, я еще не видел. Тут был и круглый нежно-зеленый с розовым оттенком, почти прозрачный, с просвечивающими пятнышками зерен, и продолговатый розовый, с синевато-пурпурным отливом, и мелкий, темно-лиловый, с матово-сизой кожицей, как будто на ней осел нежный утренний туман.
Я поднялся:
— Нам нужно идти, Васко.
И все нас заторопили:
— Поспешайте. Русские уже за Тимоком.
— Скажите им, что мы ждем. Пусть идут побыстрее.
— А есть у вас волы? — спросил я.
— Овец и кур швабы забрали, а волы есть.
— Тогда вот что, — предложил я. — Везите-ка на дорогу щебень, засыпайте ямы. Подмостите немножко, тогда русские быстрее придут.
Предложение было принято. Нам обещали немедленно же приступить к ремонту дороги. Все согласились с тем, что она и в самом деле вся в выбоинах, грязная — арба еще проберется, а пушка может и застрять.
Тимок, пенясь, с шумом бежал по глубокому руслу. Рядом с тропой, местами исчезая в тоннелях, тянулось полотно железной дороги Заечар — Неготин. Во многих местах рельсы были выворочены. Но шпалы остались, и насыпь сохранилась. Мы с Васко сообразили, что в крайнем случае дивизионная артиллерия может проехать не по дороге, а прямо по шпалам. Были бы только целы и безопасны тоннели.
Не решаясь их обследовать, заглянули на железнодорожную станцию Табаково. Здание вокзала сгорело. На путях громоздились перевернутые вагоны. А человек в форменном картузе с вышитым на тулье золотым крылатым колесом и в деревянных сандалиях на босу ногу уже старательно подметал перрон.
— Поезд скоро пойдет, что ли? — обратился к нему Васко.
Истощенное лицо начальника станции оживилось робкой улыбкой.
— Пойдет, — сказал он, — как только дождемся русских.
— А тоннели в порядке?
— Сберегли.
— Разве их тут не взрывали, как в Конице? — удивился Васко. — Нет? Ну и хорошо сделали. А немцы далеко?
— В горы ушли. Русские-то уже в Царь-Петрово, вон там.
Так, собирая разными путями необходимые сведения, мы с Васко шли дальше, уже не таясь, высматривая, где бы нам переправиться дотемна на правый берег Тимока.
Дождь перестал. В ущелье еще висел слоистый туман, а над рекой, позолоченной закатными лучами солнца, прояснялось и голубело.
Васко, повеселев, озабоченно шмыгал носом и вслух размышлял о том, как мы поведем русских войников обратно по этой же дороге, через Табакове и Велико-Ясиково в лес за Слатино, где стоит наша бригада. Вот будет веселье-то! А потом совместно — на Белград!
— Смотри! — вдруг воскликнул Васко. — Мост!
Над рекой горбатился узкий каменный мост. Концы его были подорваны, и он висел на центральном быке, как птица в полете. На обоих берегах копошились люди. С той стороны болгары, а с этой — югославы. Те и другие таскали бревна и доски, доставали из реки камни и укладывали их на берегу, чтобы поднять дорогу до уровня мостовых ферм.
Мы так загляделись на эту дружную работу людей, недавно еще враждовавших между собой, что не заметили, как к нам подошли два солдата в серо-лиловых длинных шинелях с красными погонами и орластыми пуговицами. Увидев их, Васко собрался было бежать, но я удержал его.
Наметанный взгляд болгарских пограничников сразу признал в нас партизан. Улыбаясь, они протянули нам руки, поздоровались и угостили пловдивскими сигаретами «Войнишки».
Васко успокоился. Один из солдат, круглолицый, черноволосый, с быстрыми карими глазами, сказал:
— Отныне мы с вами друзья навек. Ничто больше нас не сможет разъединить. Нет преграды между нами. Все славянские народы — один союз.
— Така, така, всичко, добре, — поддакивал другой солдат, не переставая улыбаться.
От пограничников мы узнали, что русских ожидают завтра утром в ближайшем болгарском селе Шишенци. Они указали нам и переправу: в узком месте реки с камня на камень были переброшены бревна. Проходя но ним, я вымерил палкой реку: неглубокая, дно каменистое.
Очутившись на том берегу, мы взобрались на крутую гору, цепляясь за кусты. Вслед нам неслась подбадривающая песенка солдат:
Няпред, другари, вси към победа!
Напред, ура! Ура, напред!
— До встречи на позициях! Вместе на Берлин! — крикнул им Васко с вершины горы.
Оглянувшись еще раз, он вдруг схватил меня за руку.
— Николай!
— Что ты, Васко? — спросил я.
— Ты ничего не видишь? Вон там, внизу, два человека прячутся в кустах. Я видел, они только что скрылись. Может быть, за нами следят?
Я внимательно вгляделся, но ничего подозрительного не заметил.
— Тебе показалось, — успокоил я мальчика.
Все же мы ускорили шаги».