23
«…На рассвете седьмого дня мы вернулись к своему медпункту, оставленному в лесу возле горы Плешевац. Попович и Маккарвер, выразив удовлетворение результатами нашей работы по выполнению операции «Ратвик» и побеседовав о чем-то с глазу на глаз с Катничем, улетели на связном самолете в район Врбово, где теперь стоял штаб корпуса. Туда, в Санджак, по приказу Арсо Иовановича, должна была постепенно подтянуться и вся наша бригада.
Переходя через ущелье, бойцы неожиданно наткнулись на Васко Христича. Он лежал без сознания на берегу потока. Мы перенесли мальчика в лесную хижину. Айша со слезами на глазах встретила нас. Она бросилась к Васко, прислушалась к его чуть уловимому дыханию, не зная, чем ему помочь, как удержать в нем жизнь.
— Васко, Васко, — плакала она. — Пусть лучше ко мне перейдет твоя боль, пусть лучше я умру, а не ты, мой милый… Скажите, — вдруг кинулась она к Вучетину, — неужели в верховном штабе ничего не знают о том, что делается в наших больницах? Почему не пришлют лекарств, марли, бинтов, йода? Почему союзники не сбросят нам всего этого хотя бы из простого милосердия?
— Успокойся, Айша, — сказал Вучетин. — Все у нас теперь есть. Вот смотри.
Подошла Ружица и показала туго набитый рюкзак.
— Даже пенициллин здесь есть. Это очень редкий, дорогой препарат, очень сильный. У русских, говорят, благодаря пенициллину, даже тяжело раненые быстро выздоравливают.
— Медикаментами мы обеспечены, — добавил Вучетин. — Советская военная миссия успела организовать помощь нашей санитарной службе. Не только медикаментами, но и медицинским персоналом. А помощь вооружением и боеприпасами! Теперь у нас есть крупнокалиберные зенитные пулеметы и противотанковые ружья, нам не страшны больше авионы и танки немцев.
— Если б ты видела, Айша, — воскликнула Ружица, — что было, когда самолеты сбрасывали нам с парашютами тюки. Все бойцы выбежали на улицы, несмотря на ночь, кидали в воздух пилотки и кричали: «Ура!», «Живео Сталин!», «Живео Советский Союз!». Все обнимались друг с другом и целовались.
— Давай же скорей лекарства, — обрадованно заторопила Айша. — Посмотри, что с Васко?
Обе девушки склонились над мальчиком.
Вучетин поблагодарил Айшу за спасение бойцов И самоотверженное их обслуживание и сказал, что обязательно представит ее к ордену, который уже вводится в армии.
— Спасибо, спасибо, — взволнованно говорила Айша. — Я готова отдать жизнь за нашу народную Югославию. — Глаза ее наполнились слезами. Она сняла с Васко старые бинты.
Когда Васко пришел в себя, лицо его порозовело. Он узнал Вучетина и меня.
— Ну как, партизан? — спросил командир. — Думаешь поправляться?
Васко приподнял голову:
— А как же? Я бы уже давно к вам убежал, если б не Айша. Я не хотел ее огорчать. А тут немцы… Я от них ушел на речку.
— И что же ты там делал?
Васко лукаво улыбнулся:
— Слушал, как шумела вода. Вода бежала и пела песни.
— О чем же?
— О Москве!.. — мечтательно произнес мальчик. — А как у вас дела? Какие новости?
— Много хороших. Одна новость живая, на четырех ногах.
— Ой ли? Что же это такое?
— Трофейная лошадь. Замечательная, скажу тебе: гнедая, смирная. Будешь на ней ездить.
— Я сегодня встану, обязательно, — решил Васко и даже попытался сделать это сразу.
Ружица мягко удержала его:
— Нельзя.
Через день Васко все же выбрался из сырой хижины и уселся на солнечной лужайке. Он чувствовал себя лучше.
— Я уже совсем здоров! — закричал он, издали увидев нас с Иованом.
Поговорив с мальчиком, мы отправились к себе в роту.
Навстречу нам Вучетин вел в поводу гнедую лошадь. Отдав нам несколько распоряжений о подготовке к походу, он направился дальше.
В лесу было тепло. От земли поднимались влажные испарения. Неощутимый внизу ветер сдержанно шумел в вершинах могучих елей и сосен. Казалось, будто текли и текли воды могучей и спокойной реки. А в просветах между деревьями голубело небо, глубокое, как океан, и чистое, как капля в источнике.
Я все думал о своих, о советских людях, находящихся при верховном штабе. Катнич заявил, что комкор не дает мне разрешения на свидание с ними. Не понимая причин этого странного запрета, я решил написать письмо в нашу миссию с просьбой вызвать меня и выслушать. Обеспокоенный еще и некоторыми другими обстоятельствами, я рассказал Иовану о том, что произошло со мной на днях.
Возле Иван-седла есть большой железнодорожный тоннель. Мы взорвали выход из него, но Маккарверу этого показалось мало. Он посоветовал Катничу заложить еще заряд. Вучетин запротестовал и послал меня с Лаушеком потушить бикфордов шнур. В самом деле, разрушать весь тоннель не было никакого расчета, тем более, что следующий, меньший, был уже взорван. И вот когда, выполнив задание Вучетина, я и Лаушек выходили из тоннеля, вдруг у самого моего уха просвистела пуля, за ней чуть в стороне жикнула другая. Немцев поблизости не было. Ясно, что стрелял кто-то из своих.
Милетич слушал меня с тревогой.
— Вот, брате, как у нас, — проговорил он глухим голосом. — Жутко! Будь осторожен. У нас возможны всякие странные вещи… Я не боюсь смерти в бою — от пули или штыка. Но погибнуть так, как погиб наш первый политкомиссар Слободан Милоевич, как те два черногорца, как Лола Рибар или как мог погибнуть ты возле тоннеля — это страшно, это бессмысленно. Я против таких смертей. Конечно, война… Нельзя без жертв. Но почему-то гибнут большей частью самые честные наши люди. И почти всегда нелепо. То по ошибке, то сорвался с обрыва, то еще какая-нибудь случайность. Как будто какой-то рок тяготеет над самыми лучшими.
Неожиданно Иован остановился у холмика-могилы с двумя пилотками:
— Взять хотя бы этих двух погибших. Они жили, боролись, мечтали о будущем. И вот их теперь нет. Скоро от могилы не останется и следа. А, наверное, это были старые бойцы, честные, храбрые, может быть, даже коммунисты. Знаешь что, побратиме мой милый? Как хочешь, а трудно будет нам без Савы Ковачевича, без Лолы Рибара. Эти герои ушли от нас, и мне кажется, что после них осталась пустота, которую некем заполнить. Я, если останусь жив, вернусь в свой Сплит, увижу опять теплое синее море, кипарисы, а на кручах гор — черные сосны; поеду в лодке с фонарем на ночную рыбалку, затяну песенку, как бывало… Да. Все будет, вроде по-старому, но уже без них, без тех, кто тысячами лежит сейчас под такими холмиками или просто сгнил в лесу; без их души, без их ума, без их смеха и без их веры… Нам будет трудно…
Иован замедлил шаги и шел, не обращая внимания на окружавший нас зеленый мир, полный соков, движения, солнечного тепла, света и птичьей задорной колготни. А я от души наслаждался. В меня как бы вливалась какая-то животворная сила, и мысли вопреки моей тревоге были ясны и тверды. Во мне крепко жило ощущение неразрывности со своим народом и уверенности в его могучей силе. Поэтому я с некоторой досадой спросил Милетича:
— Почему ты думаешь, что без погибших будет так уж невыносимо трудно? Народ-то останется! В нем вся сила.
Он ответил совершенно серьезно:
— Потому, братко, что нам, как воздух, понадобятся организаторы и руководители новой жизни. Нам понадобятся государственные деятели, и такие, которые сами испытали бы на себе всю тяжесть и все ужасы этой войны, которые умели бы ценить мир и оберегать его. Люди с чистой, незапятнанной совестью, преданные нашей идее, такие, которым народ смело мог бы доверить свою судьбу. Но именно таких людей мы как раз и недосчитаемся, если будем их терять столь часто, терять без конца, так легко и просто.
— Из жизни уходит, жертвуя собой ради будущего, какая-то часть народа, — возразил я. — Но народ-то как целое остается. И он своего достигнет рано или поздно. Он увидит ту свободу, за которую отдали свою жизнь герои; он сумеет быть достойным светлой памяти погибших, сумеет удержать и закрепить то, что завоевано такой дорогой ценой. Я чувствую, Иован: много темных сил еще витает здесь над вами, а может быть, даже и среди вас. Но все равно — историю никто уже не повернет вспять. Никто! Вспомни, что писал Коце Петковский: «Ближе к солнцу, больше света. Я хочу изведать счастье!» А вспомни-ка, Иован, свои собственные слова о твердой вере и надеждах Вуйи Христича — отца Васко. Этих надежд, ты говорил, партизаны никогда не обманут.
— Никогда! — повторил Иован, но далеко уже не с тем энтузиазмом, с каким он произносил это слово зимой по дороге на Синь.
— А еще вспомни случай с Джуро и радиопередатчиком.
Иован улыбнулся. С Джуро произошел на днях действительно примечательный случай. В помещении одной из железнодорожных станций Филиппович увидел полированный ящик с наушниками. Кто-то догадался, что это радиопередатчик, оставленный немцами. Джуро обрадовался, живо надел наушники и начал кричать в раструб трубки:
— Москва! Москва! Слышно нас? Дайте нашего друга Сталина. Кто это? Это ты, товарищ Сталин? Здраво! Говорят югославские партизаны из-под Коницы. Сообщаем тебе, друже Сталин, что мы тут крепко бьем фашистов. Спасибо за помощь — за пулеметы. Присылай чего-нибудь еще и побольше. А главное, пусть скорей приходят твои солдаты, а то нам одним тут очень трудно. Алло! Алло!..
Бранко, прислушавшись, засмеялся:
— Ох и дубина ж ты. Передатчик-то не работает!
— Пусть не работает, — ответил Джуро. — А Сталин все равно нас слышит, он знает о нашей борьбе.
И с просветленным лицом он продолжал говорить в трубку, передавая товарищу Сталину приветы от всех бойцов.
Вспомнив о Вуйе Христиче и о Джуро, я сказал Иовану, что с такими людьми, как они, как Васко, как Ружица и Айша, как Вучетин и Янков, не пропадешь.
— Да, — с облегчением сказал Иован. — Ты прав.
Он зашагал быстрее, напевая: «Там далеко, далеко у моря».
По сторонам трапы потянулись шалаши лагеря. Бойцы готовились к походу: разбирались в трофеях, чистили оружие, увязывали вьюки. Кича Янков учил пулеметчиков обращаться с зенитным пулеметом, который батальон получил из числа вооружения, сброшенного для бригады советским самолетом.
Позади нас внезапно послышался топот коня. От горы Плешевац, прорываясь сквозь нависшие ветки деревьев, мчался всадник. Гнедая лошадь, спотыкаясь, съезжала на задних ногах по камням. Седло сползло вперед, всадник едва держался на холке. Узнав Васко, мы с Иованом бросились к нему навстречу и схватили лошадь за поводья, думая, что она чего-то испугалась и понесла.
Но вид Васко говорил о другом. Не его помчала смирная лошадь, а он исхлестал об ее бока всю ветку. Он спрыгнул бы с седла на раненую ногу, если бы я его не подхватил. Весь дрожа, он уткнулся головой в мои колени, точно искал у меня защиты, и безудержно зарыдал.
Прошло некоторое время, прежде чем мы разобрали отдельные, рвавшиеся из груди слова:
— Там… лежит. Что делать?.. Там он…
— Кто? Да говори же скорей! — вскричал Иован.
— Командир Вучетин! — воплем вырвалось у Васко. — Он шел за мной…
Милетич ошеломленно уставился на меня, а в следующее мгновение он уже несся вверх по тропе, падая, разбивая о камни колени и вновь вскакивая, одним своим видом распространяя по лагерю тревогу, поднимая всех на ноги.
Я догнал его. Неподалеку от лесной хижины, на тропе, лежал наш командир Томаш Вучетин. Он лежал ничком, широко раскинув руки, точно пытаясь обхватить побольше земли, а на спине у него зияла ножевая рана, из которой медленно текла кровь».