Глава XVII
Цена жизни
От лесного шалаша Иноземцев проехал в лагерь строительных рабочих. Мотоциклист-немец проскочил в ворота, миновав колючую проволоку, которой был обнесён лагерь, и затормозил машину.
В сыром тумане, смешанном с дымом костров, двигались призрачные тени множества людей, слышались стук топоров и шипение механической пилы. Наклонив голову, Иноземцев вошёл в землянку, вырытую у самой проволоки. Переступив порог, он прищурился.
На опрокинутом ящике, оперев большие руки на колени, сидел бородатый старик со сросшимися, косматыми бровями. Перед ним, согнувшись, заложив руки за спину, стоял незнакомый Иноземцеву человек. Иноземцев вгляделся в него и увидел, что руки этого человека скручены за спиной толстой верёвкой. Кухонный нож валялся на земле, и лезвие его тускло отсвечивало от колеблющегося огня коптилки.
– Что тут у вас вышло, Борода? – спросил Иноземцев.
Старик поднялся с ящика:
– С ножом на меня полез! Одноглазый черт!
Иноземцев не без удивления взглянул на связанного человека. Единственный глаз его горел злобой и ненавистью.
– Ты что, ошалел? Ну, убил бы ты его – тебя тут же и вздёрнули бы!
– А мне всё едино. Хоть сейчас вешай!
– А что так?
– Детей моих нету на свете, хаты моей нету, хозяйки нету... Хоть одного гада убью – и можно помирать!
– Дёшево себя ценишь, одноглазый черт, – набивая махоркой трубку, заметил Борода.
– Такая мне, значит, цена.
Он потянулся, пошевелил плечами, верёвка врезалась в кисти рук.
– Развязывай его, – приказал Иноземцев.
Борода посмотрел на Иноземцева, молча подошёл к одноглазому и стал развязывать узлы верёвки.
– Слушай, – негромко и отчётливо заговорил Иноземцев, обращаясь к одноглазому, – это он правду говорит: так дёшево жизнь свою отдавать – глупо. И кроме того зря ты с ножом полез: он здоровый, как медведь, и мог тебя одной рукой задавить.
Одноглазый стоял в недоумении, поглядывая то на Иноземцева, то на того, кого называли Борода.
– Ну, иди...
Борода толкнул ногой дверь и пропустил вперёд одноглазого.
Они довольно долго шли по изрытой, загаженной земле, вдоль проволоки, пока не вышли к воротам лагеря. Часовой посторонился – и одноглазый очутился за проволокой. Борода по-прежнему шёл с ним, несколько позади. Одноглазый всё время оглядывался, ожидая выстрела в спину.
Вдруг Борода остановился и опять сказал:
– Ну, иди.
– Куда?
– Куда хочешь... Чтобы духу твоего здесь не было! Ты у нас новый человек, наших дел не знаешь – ещё беду сделаешь.
– Слушай, дядя, – сказал одноглазый. – Ведь ты знаешь, куда я пойду.
– Твоё дело, – нехотя ответил Борода. – Но чтобы я тебя больше не видел.
Возвращаясь в лагерь, Борода в воротах увидел грузовик. В кабинке, рядом с шофером, сидел Иноземцев.
Он открыл дверцу и тихо сказал Бороде:
– Мост на сорок седьмом километре закончим – будет порядок. А не кончим к воскресенью – башки поотрываю, и тебе первому, – и ещё тише добавил: – Немцы горячку порют! Тебе понятно?
Только в одиннадцатом часу Иноземцев добрался в Плецк. Из дорожного управления он позвонил Шнапеку и доложил, что фон Мангейм остался на 54-м километре, в лесу, и следовало бы послать туда на всякий случай патруль егерей.
– Хорошо, – ответил Шнапек. – Приходите сейчас на мою квартиру.