Глава восьмая
А батюшка Иван Николаевич попрежнему скачет на своих тройках. Если же завернет часом домой, обежит сады, перемолвится с Мишелем:
– Помни, друг мой, близится экзамен! – И непременно изъяснится стихами с Людмилой:
Слышишь? Борзый конь заржал —
Едем, едем, час настал!..
И смотришь, уже вернулся Иван Николаевич от стихов к прозе:
– Лошадей! Эх, мало я успел!.. – и опять ускакал.
А сын-наследник никогда не пожалуется. Он только посопит и все успеет. А потом вокруг оглянется: чего бы мне еще прихватить? То ли от матери-натуры, то ли от книг, то ли от музыки? В лишек ему ничего не идет. Все ему мало.
Но вот и батюшка отскакал. Значит настало совсем непролазное распутье. Значит скоро быть зиме. И быть Мишелю в Петербурге!
Мишель оглядывает детскую и соображает: как он двинется с места с этакой кладью? А будущая кладь во множестве летает по комнате, как ни в чем не бывало. Каждый день все еще прибывает в детскую мать-натура в своем дивном разнообразии. Как же тут поедешь? И словно бы услыхал те сыновние думы батюшка. Сидел Иван Николаевич дома, ожидая зимних дорог, да разве он в безделье успокоится? Вышел в столовую с листом в руках:
– Полюбопытствуй, Евгеньюшка! Вот как я вас в Петербург отправлю! По собственному прожекту возок отстроим, изнутри стенки мехом обобьем. В невиданном экипаже в столицу явитесь…
И по тому, как размахнулся своим листом Иван Николаевич, сразу стало видно, что возок будет с новоспасский дом.
А меньше, пожалуй, нельзя. Поедет в возке, кроме Мишеля с кладью, немало народу. Едет в Петербург матушка Евгения Андреевна, а за матушкой хвостиком тянется в столицу Поля. Мишель даже рад – будет кому в дороге истории рассказывать. Но дело не в дорожных историях. Дело в том, что Михаил Глинка предназначен в дипломаты. И новоспасской барышне Пелагее Ивановне первой придется открывать с братцем дипломатические балы. Как же Поле заранее не присмотреться к тем обычаям? Так сама матушка Евгения Андреевна надумала. И Поля едет в Петербург.
Вслед за Мишелем и Поля вырастает теперь в презнатную персону в глазах младших сестер. Теперь есть от чего переполошиться всем куклам, есть о чем вздыхать и Наташе, и Лизе, и Машеньке. Одна Людмила не вздыхает.
Рай – смиренным воздаянье,
Ад – бунтующим сердцам!
Будь послушна небесам…
И новоспасская Людмила послушна сладостным стихам Жуковского. Ей и дома хорошо цвести. А в доме уже начинаются хлопоты. В девичьей известно, что барыне, барышне и барчуку будет сопутствовать горничная Малаша.
А еще поедет в возке Варвара Федоровна. Иван Николаевич имел с ней особую беседу.
– Великие ваши труды и одолжения, любезная Варвара Федоровна, – сказал ей Иван Николаевич, – я по достоинству ценю и в чем могу – содействовать буду. Если решили непременно в Петербург отъехать, помогу и в столице со всем усердием!
Да, Варвара Федоровна решила. Она боится заскучать в Новоспасском без питомца. А кроме того, будто бы ждет ее в Петербурге бывший веселый архитектор. Сидел батюшкин архитектор в столице и долго сочинял преважное письмо, и, прежде чем перенести мысли на бумагу, многократно примерял, как бы ему не оступиться: не могу, мол, жить, Варвара Федоровна, без музыкальных финтифлюшек… О, чорт, никак оступился? «Не могу жить, многоуважаемая Варвара Федоровна, без… Баха!» Уф! Насилу его, химеру, вспомнил!.. Впрочем, письмо, перебеленное столько раз, сколько раз мог оступиться беззаботный сочинитель, ушло в Новоспасское именно с Бахом.
Но Варенька едет в Петербург вовсе не для Баха. Ничуть! Варенька просто соскучилась по столице. Шутка ли – полгода разлуки!.. Как полгода? Ведь она пробыла в Новоспасском больше четырех лет! А полгода прошло с тех пор, как уехал из Новоспасского бесшабашный архитектор. Впрочем, это ровно ничего не значит. И вот именно это Варвара Федоровна хотела сказать. Она едет в Петербург сама по себе – просто в столицу.
А батюшка Иван Николаевич в возке не едет. Ему до столицы еще во многих местах побывать надо. Он путешественников в Петербурге нагонит. Вместо батюшки главным распорядителем путешествия будет дядюшка Афанасий Андреевич.
Афанасий Андреевич вынимает табакерку, стучит по ней пальцами и заправляет понюшку.
– Отвезу, Иван Николаевич! Не изволь беспокоиться, всех по назначению доставлю! Мне ли не знать Санкт-Петербурга?
И вдруг дядюшка задумывается: ведь он не бывал в столице чуть не двадцать лет, а может, и больше. Может, и Петербург так переменился, что не узнаешь? А может, и дороги туда не те? Как тут быть? Афанасий Андреевич не выходит из задумчивости и по возвращении в Шмаково.
– Григорий!.. Как нам быть?
– Не могу знать, сударь! – тихо и даже печально ответствует Григорий. Теперь он сам изумлен и даже отчасти озадачен дядюшкиной экспромтой. Барин в собственные поля не выезжал никогда, а тут на – Петербург!..
– Экая напасть!.. – грустит Афанасий Андреевич.
Как же не напасть, если еще в дорогу не собрались, а уже возникают перед тобой непредвиденные дорожные затруднения!
И в чувствах и в уме дымится адский мрак… —
приободрился было Григорий.
– Ну, ну! – с оживающей надеждой взирает на Григория Афанасий Андреевич. – Никак, подлец, опять угадал?
Но Григорий не оправдывает надежд и сникает на полустишии. Куда уж там? Все теперь мрак!..
А время летит, и возок, который воздвигают в Новоспасском, растет не по дням, а по часам. Мишель ходит и разглядывает, как раскинулись на снегу огромные полозья, а над ними обозначились будущие стенки. Есть уже в них и будущие окна и дверцы. Накроют возок крышей, запрягут в него лошадей – и пошел, трогай!..
К дорожным сборам неожиданно прибавились новости. Их принесла последняя книжка «Русского вестника», выданная на 1817 год. Журнал перечитали в Новоспасском все и, читая, не могли надивиться: «Про нас пишут!..»
Когда первые волнения улеглись, Мишель унес «Русский вестник» в детскую, сел к печке и еще раз перечитал:
ПОДВИГ СВЯЩЕННИКА СЕЛА НОВОСПАССКОГО (Сообщено из Ельни) В 1812 году, когда Наполеон, враг мира и спокойствия, вторгся в пределы любезного нашего Отечества; когда несметные полчища его сопутников и единомышленников, грозивших повсеместным опустошением, рассеялись в пределах смоленских, когда село Новоспасское, отстоявшее от города Ельни в двадцати верстах, подвержено было равной участи с прочими селениями Смоленской губернии… Помещик и ктитор того села, капитан Глинка, обремененный многочисленным семейством, удалился по мере приближения неприятеля в другие губернии, поручив храм Преображения господня со всеми церковными утварьми охранению и попечению священника Иоанна Стабровского… Крестьяне, вразумляемые и одушевляемые его советами, общими силами нападали на отряды врагов, устремлявшихся к грабежу и разорению. 30 августа неприятельский отряд, состоявший из семидесяти человек, окружил церковь… Враги, тщетно силившиеся пробиться в железные двери и решетки, сделали выстрел из ружья…»
Уж не сам ли отец Иван вошел в это время в детскую и протянул руку к окну: «Как пальнет шерамыжник прямо в окно!..»
Мишель снова глянул на журнальную страницу и между печатных титлов будто в самом деле обозначился перед ним немудрящий старик и, дивясь на журнальное о себе известие, даже по коленке себя хлопнул: «Не поверит попадья, ни за что не поверит!..»
И не то сам отец Иван забегал по детской, не то побежали за ним отсветы от печки, не то попадья потянула за рукав отца Ивана: «Да будет тебе, выдумщик, будет тебе, старый! Делать, что ли, столичным журналам нечего, чтоб о тебе писать?!» Мишель отрывается от журнала и вздыхает. Нет, не дожил отец Иван, нашлась и на него старость. Лег в церковной ограде под могильный бугорок.
В отсветах от печки все еще метались по детской неясные тени. Глубоко задумавшись, склонился над «Русским вестником» Михаил Глинка, потом бережно закрыл журнал и встал. Прислонился к печке на том месте, где любил стоять, рассуждая о птицах, Аким.
Где-то около самого дома постукивали молотки. Петербургский возок был совсем готов, и стенки в самом деле обивали изнутри мехом.