25
Неошибочное предчувствие Евпраксии
После разорения своего Бакланов начал еще более скучать.
Здесь мы должны глубоко запустить зонд в его душу и исследовать в ней самые сокровенные и потайные закоулки.
Состоя при семействе и подчиняясь ему, когда около всего этого группировалось сто тысяч денег и групповое имение, он полагал, что все-таки дело делает и, при подобной обстановке, может жить баричем. Но теперь, когда состояние женино с каждым днем все более и более уменьшалось, значит и этой причины не существовало. О, как ему, сообразив все это, захотелось и дали, и шири, и свободы!.. Мечты, одна другой несбыточнее, проходили беспрестанным калейдоскопом в его уме, а между тем он жил в самом обыденном, пошлом русле провинциальной семейной жизни… Из-за чего же было это бескорыстное и какое-то почти фантастическое убийство своего внутреннего «я»?
В одну из подобных минут, когда он именно таким образом думал сам с собой, ему подали записочку. Он прочитал ее, сконфузился и проворно спрятал ее в карман.
— Хорошо, — сказал он торопливо человеку, мотнув ему головой.
Тот вышел.
Евпраксия, обыкновенно никогда не обращавшая внимания, какие и от кого муж получает письма, на этот раз вдруг спросила:
— От кого это?
— Так, от одного знакомого, — отвечал Бакланов, краснея.
— Покажи, — сказала ему Евпраксия, как будто бы и с улыбкой.
— Нет, не покажу, — отвечал Бакланов, тоже стараясь улыбаться.
— Покажи, говорят тебе! — повторила Евпраксия еще раз и уже настойчиво.
— Нет! Я ведь писем к вам не читаю.
— Читай; у меня секретов нет. Ну, покажи же! — говорила она и при этом даже встала и подошла к мужу.
Тот все еще продолжал улыбаться; но карман, в котором спрятал записку, прижал рукою.
— Покажи! — повторила настойчиво Евпраксия.
— Нет, нет и нет! — сказал решительно Бакланов.
— Ну, хорошо же! Я сама буду переписываться! — сказала Евпраксия, села и заплакала.
Бакланов не более, как во второй или в третий раз, в продолжение всего их супружества, видел слезы жены.
— Это глупо наконец! — проговорил он.
— Нет, не глупо! — возразила ему Евпраксия: — пустой и дрянной вы человечишка! — прибавила она потом.
— Ну, можете браниться, сколько вам угодно, — отвечал Бакланов и вышел.
— Что ты рассердилась из-за таких пустяков, — сказал ей Валерьян Сабакеев, бывший свидетелем всей этой сцены.
— Нет, не пустяки! — отвечала она, продолжая рыдать: вероятно, от какой-нибудь госпожи своей получил.
— Ревность, значит, — заметил ей с улыбкой брат.
— Вот уж нет!.. Пускай, сколько хочет, имеет их, — отвечала, впрочем, покраснев, Евпраксия. — Сам же ведь после будет мучиться и терзаться… мучить и терзать других! — заключила она и ушла к детям в детскую; но и там продолжала плакать.
Бакланов все это время у себя в кабинете потихоньку одевался, или, лучше сказать, франтился напропалую: он умылся, или, лучше сказать, франтился напропалую: он умылся, надел все с иголочки новое платье, надушился и на цыпочках вышел из дому.
— Когда меня спросят, скажи, чтоя гулять пошел… Видишь, вон пальто и зонтик взял! — сказал он провожавшему его человеку, а сам, выйдя на улицу и пройдя несколько приличное расстояние, нанял извозчика и крикнул ему: — На набережную!
Перед квартирой Софи он соскочил с экипажа и проворно в отворенную почти настежь дверь.
— Друг мой, — говорил она, беря его за руку и ведя его в гостиную: — заступитесь за меня, меня обокрали всю.
— Как? — спросил Бакланов.
— Все брильянты и семьдесят пять тысяч денег.
— Господи помилуй! — воскликнул Бакланов: — но кто же?
— Должно быть, прежняя моя горничная.
— В каком виде у вас деньги были?
— Билет ломбардный.
— Именной?
— Не знаю, кажется.
Бакланов пожал плечами.
— Есть у вас, по крайней мере, номера?
— Да, господин, который привез его мне, нарочно записал в столе у меня, — отвечала Софи, несколько сконфузившись, и потом отворила туалет, где на стенке одного потайного ящика были чьей-то осторожною рукой написаны номер и число билета.
Бакланов списал все это.
— Ничего, поправим как-нибудь! — сказал он и, не объяснив более, уехал.
Софи, оставшись одна, сидела, как безумная.
Часа через три Бакланов возвратился.
— Я думала, что и ты меня покинешь, — сказала она ему.
— Нет! как можно! Я все уже сделал: телеграфировал в петербургский банк и получил ответ, что по билету никому, кроме вас, не выдадут.
— Но как же я-то получу?
— Надобно вам самой ехать в Петербург. Поедемте вместе; я тоже на днях еду!
— Ах, я очень рада! — воскликнула Софи радостно, но потом несколько покраснела.
— Только у меня жена ревнива, — прибавил Бакланов с улыбкою: отсюда нам нельзя вместе выехать. У вас есть какой-нибудь дорожный экипаж?
— Отличная дорожная карета еще после покойного мужа, отвечала Софи.
— И прекрасно! — произнес Бакланов, потирая руки.
В голове у него строилась тысяча увлекательных планов.
— Вы поезжайте вперед и подождите меня в первом каком-нибудь городке, я вас нагоню, а потом мы вместе и поедем.
— Это отлично! — сказала Софи, смотря с нежностью на него.
Бакланов в эти минуты решительно казался ей ангелом-спасителем.
— Однако прощайте, мне пора. На меня и то уж супруга сильно сердится! — сказал он, и хотел было поцеловать у Софи руку, но она поцеловала его в губы.
Еще не старое сердце героя моего билось как птичка от восторга: у него наконец заводилось интрижка, чего он так давно и так страстно желал.