ЧАСТЬ ПЯТАЯ
1
Из крепкого лесу вырубленная кочерга
На Васильевском острове, в пятой линии, в одном из старинных и теплых домов, на дверях квартиры второго этажа, красиво обитых зеленым сукном, прибита была медная доска с лаконическою надписью: «Тайный советник Ливанов».
В небольшой уютной зальце, в небольшой затем гостиной, в небольшом потом кабинетце и спальне жил сей мудрец века сего. Холостяк и сенатор, он каждодневно гулял верст по пяти пешком, обедал в Английском клубе и вряд ли не имел еще маленьких развлечений с нанимаемою им молоденькою горничной, потому что та, проходя мимо него, всегда как-то стыдливо и вместе с тем насмешливо потупляла глаза, да и см Евсевий Осипович при этом смягчал и увлажнял некоторою нежностью свой орлиный взгляд.
В настоящий вечер, впрочем, при небольшом свете от лампы, у Евсевия Осиповича, около столика, уставленного всевозможными сластями, сидело еще другое молодое существо, Софи Ленева.
Сам Ливанов был, видимо, в добром и веселом расположении духа.
— На-ка, голубка, скушай эту дулю, — говорил он, подавая Софи огромную дюшеску.
Софи взяла и начала ее очищать ножом.
— Кушай-ка!.. ишь, сласть какая! словно любовь сладка! — говорил Евсевий Осипович.
— Нет, слаще! — отвечала Софи с улыбкой.
— Слаще? — переспросил Евсевий Осипович. — А ты сама много любила?
— Нет, немного.
— Немного, да хорошо?
— Да, недурно, — отвечала Софи лукаво.
У Евсевия Осиповича глаза поразгорелись.
— Ишь ведь ты какая прелесть — а? Прелестная!
— Состарилась уж, дядюшка!.. Какая уж прелестная!
— Ты-то? Да ты еще каждого человека можешь уморить и оживить.
У старика все больше и больше разгорались глаза.
— Что же я за страшная такая, что уморить могу?..
— Умрет всякий!.. — повторил Евсевий Осипович каким-то растерянным голосом.
Он встретил Софи совершенно случайно в английском магазине; потом сам беспрестанно начал ездить к ней и ее звал к себе.
Бакланов у него тоже бывал, но гораздо реже.
— Ты, говорят, там, — продолжал Евсевий Осипович, не спуская глаз с Софи: — говорят, с жидом каким-то старым жила?
Софи покраснела.
— Как вам дядюшка, не грех это говорить!.. — произнесла она, не зная, обижаться ли ей или смеяться.
— Право, говорят, — повторил Евсевий Осипович.
Софи отрицательно покачала головой.
— Ну, а этого любишь теперь?.. — прибавил он, таинственно и слегка показав глазами в сторону.
— Какого этого?.. — спросила Софи улыбаясь.
— Ну, этого, свистуна-то, Бакланова! — отвечал Евсевий Осипович.
— Да что это? Что вы все выдумывыете?
— Ну, вот, рассказывай!.. Вместе живут в одной гостинице.
— Так что же, что вместе? Мы хорошие знакомые, родня, приехали и остановились в отеле: я в бельэтаже, а он — я там и не знаю, где…
— Да, да, так вот и поверим! — говорил Евсевий Осипович: — ты ведь хитрая.
Он не без умысла хотел напомнить Софи то положение, в котором она находилась.
— Мне, дядюшка, решительно все равно, что бы про меня ни говорили, — сказала она, заметно уже обидевшись.
— Это так! — подхватил Евсевий Осипович: — «Свободный дух укажет мне теченья путь сто крат!» — продекламировал он даже стихами.
Софи опять слегка улыбнулась.
— Жизнь — вещь неповторимая! — продолжал он: — люби кого хочешь и как хочешь, коли желает того душа твоя… Эти, например, беседы у камелька, эти свидания под сенью ветвей древесных, в присутствии одной таинственной царицы ночи, волшебницы Гекаты — а? — я думаю, в сердце твоем поднимают самые тончайшие фибры.
— Я не знаю, — отвечала Софи.
— Дух человеческий, — говорил Евсевий Осипович, нахмуривая брови: — замкнут, заключен в наших телесах, но при этом, так сказать, нервно-электрическом потрясении он обособляется, вне пределов своей прежней силы становится: человек в эти минуты мир объемлет… трав прозябание чувствует… слышит горный полет ангелов… как вот этот нынешний милый поэт, Фет, кажется, сказал: «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, что оно горячим светом по листам затрепетало» — этакая, например, тончайшая способность радоваться и наслаждаться природой, и все от любви это, — великое дело любовь!
— Великое, великое! — повторила за ним и Софи.
— Богатства твои, — продолжал Евсевий Осипович, устремляя пламенный взгляд на свою слушательницу: — неистощимы; не скупись на них и дай, как древняя гетера, от своей роскошной трапезы вкусить и воину, и мудрецу, и юноше, и старцу!
— Что вы, благодарю вас, я не хочу этого! — воскликнула Софи.
— Захоти, не маленькая, как говорит российская поговорка. Ах, ты, лапка! — заключил он и поцеловал у Софи руку, а потом вдруг прибавил:
— А что, ты любишь деньги?
— Люблю, — отвечала та.
— А много у тебя их?
— Есть-таки!
— А все, чай, меньше, чем у меня?
— А у вас много?
— Много! Тысяч триста одними чистыми деньгами, кроме имения и вещей… Все бы, кажется, отдал, кабы какая-нибудь лапка полюбила.
— А вам еще хочется, чтобы вас полюбили? — спросила Софи.
— Очень!.. очень!.. — отвечал почти с азартом Евсевий Осипович. — Вл мне есть что-то нестареющееся; как говорится: стар да петух, молод да протух — пониме?
— Как не пониме, — сказала Софи.
Евсевий Осипович умел на все тоны говорить: и тоном ученого человека, и государственного мужа, и просто русского балагура.
— Здесь, вероятно, охотницы найдутся, — сказала Софи.
Старик начал ее уж искренно забавлять.
— Что ж найдутся?.. У нас ведь тоже, мать, рыло есть: разберем, что барское, что хамское… давай нам настояшего!.. Вот этакая бы, например, прелесть, как ты, полюбила, — распоясывай, значит мошну на все ремни!
— Я? — спросила Софи и захохотала.
— Все бы отдал, всего бы именья наследницей сделал! — продолжал Евсевий Осипович, как бы не слыхав сделанного ему вопроса.
Софи пожала плечами.
— Я, дядюшка, не торгую моими чувствами, — сказала она, явно обидевшись.
Евсевий Осипович нахмурился.
— У вас их и не торгуют, а хотят заслужить их…
Софи грустно усмехнулась.
— Очень уж вы меня, дядюшка, дурно третируете, — произнесла она.
Лицо Евсевия Осиповича окончательно приняло злое выражение.
— Я третирую и третировал вас, — начал он с расстановкой: как прелестнейшую женщину, и если несколько навязчиво возносил мой фимиам вашей красоте, то извините; я все-таки полагал, что бью по нежным и могущим издать симпатичные звуки струнам женского сердца…
Слова эти сконфузили Софи; положение ее сделалось не совсем ловко.
Евсевий Осипович сидел молча и надувшись.
— А что, правда ли, дядюшка, что имения у нас правительство выкупит? — заговорила она, чтобы возобновить хоть сколько-нибудь приличные отношения с хозяином.
— Не знаю-с! — отвечал Евсевий Осипович.
Софи опять на несколько времени замолчала.
— Вы во дворце, дядюшка, у государя бывали? — спросила она, надеясь задеть его за честолюбивую струну.
— Бывал-с! — отвечал и на это лаконически Ливанов.
Софи внутренно покатывалась со смеху.
— Вы, должно быть, в молодости, дядюшка, ужасно были любимы и избалованы женщинами? — свернула было она разговор на прежний предмет; но и то не подействовало: Евсевий Осипович даже не ответил ей.
Вслед затем раздался звонок.
Софи чуть не припрыгнула от радости на месте, а Евсевий Осипович только посмотрел на нее своим холодным и стальным взглядом.
Приехал Бакланов.
Евсевий Осипович почти не ответил ему на поклон.
— Я за вами, кузина, — сказал тот, обращаясь к Софи.
— Ах, да, поедемте, — отвечала она, вставая и надевая шляпку.
Евсевий Осипович продолжал сидеть с нахмуренным лбом.
— Вы, дядюшка, пожалуете ко мне в пятницу? У меня будет кое-кто из моих знакомых, — отнесся к нему Бакланов.
Несколько минут продолжалось довольно странное молчание. Евсевий Осипович наконец обратился к Софи.
— А вы у него будете? — спросил он ее ядовито.
— Если позовет, — отвечала та, кутаясь в шаль.
— Без сомнения, — подхватил Бакланов.
— Хорошо-с, приеду, — сказал ему Евсевий Осипович.
Молодые люди вскоре потом уехали.
Ливанов продолжал сидеть, по крайней мере, часа два; лицо его почти беспрерывно то хмурилось, то волновалось.
Не мешает при этом заметить, что ему было около 70 лет.