XI
Принц Адольф жил на одной из больших улиц Берлина в собственном дворце. Внешность и внутренность этого здания свидетельствовали о пустой и беспорядочной жизни его владельца.
Внешний вид здания был непригляден, как будто стены дома уже давным-давно не ремонтировались. Все дома этой улицы, хотя бы и маленькие, были на вид приличнее дворца, у которого стены давно полиняли, штукатурка обвалилась. Внутри дома был почти тот же беспорядок. Прислуги было много, но все это были избалованные лентяи; беспорядок во всем был полный, как будто бы в нем не было ни хозяина, ни хозяйки. Принц тратил на все большие деньги, но его обкрадывали разные управители. Он сам это знал очень хорошо, но ему было лень заняться чем-либо, помимо охоты на диких коз или на лисиц. Главная же страсть, поглощавшая все его ежедневные помыслы, была волокитство: он сделал из него как бы цель своего существования.
Принц одновременно вел несколько интриг, и даже не в одном Берлине; ежедневно приходилось ему переписываться с другими городами.
Из всех этих похождений очень часто – и чем старше становился принц, тем чаще – происходили пошлые и неприличные истории.
За последнее время принц был не в духе по многим причинам: неделю назад он сделался героем глупой истории, наделавшей много шума по всей столице.
Принц вместе со своими приятелями, жившими на его счет, после ужина, за которым все сильно покутили, отправился в отдаленный квартал Берлина. Там в одном маленьком домике жило скромное семейство одного ремесленника, за дочерью которого принц тоже ухаживал.
Так как ночных посетителей, нежданных и незваных, не хотели, конечно, пустить в дом, то компания взяла этот дом приступом, нашумела и подняла на ноги целый квартал. Собравшийся народ, узнав ночных посетителей и в особенности озлобившись при имени принца Адольфа, чуть не избил до полусмерти всю компанию. Но этим дело не кончилось. Через три дня принц был вызван к главному начальнику полиции Берлина, который от имени короля просил принца или прекратить свои буйства, свою зазорную жизнь, или выехать из Берлина, с тем чтобы никогда не въезжать.
Единственный человек на свете, которого принц боялся, был, конечно, Фридрих. И боялся он его исключительно потому, что король, как бывало иногда, мог, как бы в виде наказания или испытания, наложить руку на состояние принца, взять его под опеку свою, и, конечно, навеки, – и средства принца вместо волокитства пошли бы на содержание армии или резидентов.
В другое время принц Адольф немедленно выехал бы из Берлина, потому что ему было безразлично, где жить, – он привык цыганствовать по всему свету, – но здесь была Алина Франк.
Теперь принц был не в духе еще более именно по милости упрямой и гордой молодой девушки. С тех пор, как он познакомился с нею и тратился на нее, прошло уже много времени, а между тем их отношения были еще очень странные, «непростые», по выражению самого принца.
Опытному принцу казалось непонятным, что красавица позволяет ему тратить на себя большие деньги, а между тем не считает себя обязанной не только стать его любовницей, но даже любезно принимать его. Принц не мог знать, как смотрит на средства, состояние, вообще на деньги прежняя Людовика. Когда-то она получала из конторы отца червонцы, которым счета не было, которые просто разбрасывала в окрестностях. Затем, когда денег было гораздо меньше – Майер вел счет всему, – и опять-таки деньги не касались ее и она не знала ничему цены.
Оставшись одна на свете, в продолжение нескольких месяцев она тратила то, что давали ей концерты, а они случайно за это время давали больше, чем прежде.
Затем она встретилась с принцем Адольфом; он вскоре предложил взять все мелкие хлопоты на себя и передать их своему управляющему. Алина согласилась как на любезность со стороны принца. Вскоре она начала догадываться, что на нее и на ее обстановку выходит больше денег, чем она может получить концертами, которые стала давать все реже, – стало быть, принц тратит свои собственные.
– Но что же из этого? – решила она. – У него состояние большое, это просто любезность с его стороны.
Когда принц уж чересчур наскучил Алине, она стала относиться к нему холодно, а потом и неприязненно, раздражительно.
Принц недоумевал, как осмеливается девушка-сирота нелюбезно принимать его, когда она у него в долгу. Стало быть, она надеется на какие-нибудь средства? А между тем Алина не надеялась ни на какие деньги, ни на какого спасителя: этот вопрос ей и на ум не приходил. Теперь наступила, однако, минута, когда принц считал нужным круто взяться за дело. Он уж начинал позволять себе изредка довольно дерзкие выходки. Осветить вечером дом Алины в ту минуту, когда она хотела ложиться спать и никого не принимать, – было одною из этих выходок. За последние два дня принц начал опасаться какой-нибудь хитрости со стороны красавицы, которая резко и насмешливо отвергла все его предложения.
Люди, служившие у Алины, были действительно все более преданы ему, платящему жалованье, нежели барышне, странствующей артистке. Вся прислуга относилась к ней особенно презрительно, так как для них странствующий паяц или музыкантша было одно и то же; вдобавок они не верили в честность этой артистки, они были убеждены, что она одна из тех личностей, которые переезжают из города в город, переходят из рук в руки и живут на чужой счет, торгуя своею красотой.
Через эту-то прислугу принц знал все, что делается в доме Алины; даже письма, отправляемые ею на почту, были ему известны. Если принц не решался читать эти письма, то он знал, кому они писаны. Разумеется, еще лучше знал принц, кого видит Алина и с кем видится чаще.
И вот за эти последние два дня принц узнал, что она стала переписываться с каким-то Генрихом Шелем, живущим в Дрездене.
Часа через два после появления посланного, доложившего принцу, что девица Алина больна, в постели и никого не принимает, слуга Алины явился донести, что барышня совершенно здорова и даже принимала какого-то молодого человека, совершенно им не известного, который, кажется, ни разу прежде и не бывал у нее. После долгой беседы с ним барышня была взволнована и даже плакала.
И этого было достаточно, чтобы принц решил на другое утро отправиться к Алине и объясниться с нею окончательно.
К чести принца надо сказать, что, собираясь на это решительное последнее объяснение, он был несколько смущен: он чувствовал, что его роль почти недостойна принца королевской крови. Приходилось ехать попрекать пустяками и действовать угрозами при таком стечении обстоятельств, при котором в былые дни принц брал любезностью.
И на другой день около полудня принц явился в дом Алины без доклада, поднялся в верхний этаж, фамильярно уселся в гостиной и стал дожидаться появления Алины из ее кабинета.
Служанка ее, Августа, которой принц тоже почему-то был ненавистен и которая, как добрая женщина, держала сторону ласковой и щедрой барышни, доложила Алине о присутствии в доме принца.
Алина, уверенная в том, что Дитрих уже на дороге к другу своему и что Генрих будет в Берлине через неделю или раньше, почувствовала себя смелее, чем когда-либо.
Она вышла к принцу, не ответила даже кивком головы на его насмешливо-почтительный поклон, и сцена между ними вышла настолько же краткая, насколько бурная.
Когда-то Алина часто думала и говорила при мысли о принце: «Ты еще меня не знаешь!»
И действительно, теперь принц Адольф должен был сознаться, что эта красивая и на вид милая и кроткая девушка может в иные мгновения становиться совершенно иною…
Алина, выйдя в гостиную, остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди, и, холодно закинув назад голову, выговорила, сдерживая себя:
– По какому праву вы стали являться ко мне без доклада, без моего позволения и даже наперекор моему желанию?
– Я полагал, сударыня, что я имею это право.
– В самом деле? Объясните, пожалуйста, эту бессмысленную загадку: чем, каким образом и когда вы получили это право?
Принц хотел заговорить и запнулся. Он не мог решиться вслух выговорить, что именно дало ему это право. Деньги, на нее истраченные, дали это право. Она у него в долгу… Но ему, принцу, тратящему около миллиона, считать те тысячи, которые пошли на Алину, просто унизительно даже… И как заговорить об этих грошах этой красивой, горделивой женщине, которая теперь, в минуту гнева, положительно похожа не на странствующую артистку, а скорее на королеву, принимающую своего подданного. Когда-то принц два раза в жизни был представлен Марии-Терезии и тогда же заметил, насколько женщина-монарх не похожа на всех других женщин: могущество и власть делают из нее что-то особенное. Точно так же теперь эта артистка, происхождение которой никому не известно, поразила принца именно тем, что напомнила ему аудиенцию у императрицы австрийской.
При этом мгновенном впечатлении принцу внутренне стало и смешно и отчасти удивительно. В самом деле, быть может, она дочь какого-нибудь государя, или курфюрста саксонского, или шаха персидского, как уверяет молва.
Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове принца; но тем не менее прошло несколько времени в молчании с его стороны, и Алина вымолвила снова:
– Я жду вашего ответа. Желаю знать, что вам угодно.
Алина села, предложила гостю тоже занять место с другой стороны стола, то есть на почтительном расстоянии от себя.
Принц сел, насмешливо усмехаясь, но внутренне еще не решил, что говорить. Он начал что-то, не кончил – начал другую фразу и наконец смолк.
– Это все очень трудно сразу объяснить вам… Вы знаете, что с первой минуты нашей встречи я безумно полюбил вас… – начал было снова принц фальшиво-чувствительным голосом, но Алина перебила его.
– Позвольте!.. Эти глупые объяснения в любви уже давно надоели мне. За последние годы я могу начесть тысячи таких объяснений, таких признаний в любви, которые преследовали меня по всей Германии постоянно – бывали искренние, бывали фальшивые, и наивные, и дерзкие, – но одно из самых пошлых признаний в любви, которые я когда-либо слышала, – это, конечно, ваше.
Принц невольно, хотя едва заметно, дернул головой, и Алина должна была прибавить:
– Да, именно пошлее вас я не встречала человека. Имя ваше и образ жизни достаточно известны всему вашему отечеству, впрочем, это не мое дело. Вопрос о том, как вы себя ведете, касается короля и ваших родственников, но никак не меня… Вместо того чтобы выслушивать ваши объяснения, позвольте мне объясниться за вас. Вы говорите, что вы любите меня, – я этому не верю и очень рада, что этого нет. Я тысячная женщина, за которой вы от праздности стали ухаживать. Я давно собиралась сама объясниться с вами, но все откладывала, так как все, что я могу сказать вам, более или менее неприятно нам обоим. Теперь ввиду ваших чересчур страстных поступков, изобличающих в вас или слишком малое воспитание, несмотря на ваше происхождение, или слишком большое самолюбие, я должна объясниться, чтобы избавиться от вас. Итак, я отвечаю. На ваше признание в любви я отвечаю, что я ему не верю. На вопрос, не могу ли я любить вас, отвечаю: конечно, нет. И всякий человек, близкий вам родственник или друг, объяснит вам мои слова. Если у вас нет ни друга, ни такого родственника, то обратитесь к третьему способу – встаньте. – И Алина невольно не удержала себя и рассмеялась.
– Встаньте и посмотритесь в зеркало. Оно вам скажет, что среди разных затей праздной жизни вы забыли, что время все шло и уходило, и для вас прошло. Может ли девушка в моем положении, хотя бы и сирота, полюбить человека, как вы, у которого, кроме происхождения и богатства, нет ничего… Понимаете? Ничего более.
И Алина, желая проверить по лицу принца впечатление от своей прямой и резкой речи, взглянула ему в лицо, но не нашла на нем ни злобы, ни гнева; даже досады не было на лице принца. Алина невольно покачала головой и прибавила:
– Вы даже не верите моим откровенным словам; вы думаете, что я в минуту гнева преувеличиваю. Вы не верите, что я действительно о вас самом – как бы вам сказать это, – самого маленького мнения. Вы действительно принадлежите к числу таких лиц, которые, как часто говорю я за глаза, а теперь считаю возможным сказать это вам и в глаза, которые уродились на свет при странном сочетании нравственных качеств: они титаны самолюбием и самодовольством и пигмеи рассудком, способностями, качествами. Искреннее и глубокое убеждение, что они все могущественны во всех отношениях, и в особенности неотразимы для всех женщин, делает их еще смешнее, еще глупее, еще мельче! Я все сказала, и ваше упорное молчание должна поставить вам в заслугу, в честь: вы как бы невольно соглашаетесь, что все, мною сказанное, вполне справедливо. Затем позвольте просить вас стать со мною в такие отношения, как если бы мы никогда с вами не были знакомы. Это тем более будет легко и удобоисполнимо, что я располагаю вскоре покинуть Берлин.
Принц действительно не был ни озлоблен, ни взбешен. Он действительно был такой титан самодовольства и себялюбия, что не поверил ни единому слову. Одно только немного кольнуло его – это напоминание Алины о его годах. Единственное, что сознавал сам принц, о чем изредка думал и сожалел, – это потерянная молодость. Он поневоле должен был сознаться самому себе, что он внешностью и силами, конечно, далеко не тот принц Адольф, который когда-то действительно легко достигал победы.
Предложение обратиться за советом к зеркалу тоже заставило принца ядовито усмехнуться, но затем все остальное, сказанное Алиной, что было гораздо резче по форме и по мысли, не тронуло принца Адольфа ни на волос – этому всему он не верил.
Но при последних словах Алины принцу надо было отвечать, и снова он не знал, как ответить, снова не хватило у него храбрости, даже наглости сказать этой красавице:
– Прежде чем выгнать меня вон, не угодно ли будет вам заплатить мне то, что вы должны.
Вдобавок принц понял, что самолюбивая и раздраженная теперь донельзя красавица способна вынести ему ту единственную драгоценную вещь, которую он у нее видел, – браслет, который она надевала в концерты; она способна бросить вещь ему на стол, которая может возместить хотя бы половину всех издержек его на ее обстановку.
Алина встала со своего места и будто ожидала, что принц последует ее примеру и удалится.
– Но если я действительно люблю вас, – воскликнул принц, – если я готов предложить вам руку, просить короля о дозволении жениться, хотя бы морганатическим браком.
– Ни простым, обыкновенным, ни морганатическим, ни каким-либо иным я не соглашусь быть вашей женой по той простой причине, что я не только не люблю вас, но даже… Впрочем, зачем вы хотите, чтобы я снова повторила в еще более резкой форме то, что вы сейчас слышали… Прошу вас избавить меня… Одним словом, я вас не удерживаю!
Принц хотел снова сказать что-то с театральным пафосом, собирался, казалось, упасть на колени, но Алина быстро отвернулась от него и, не дожидаясь его ухода, вошла к себе в кабинет и заперлась. Принц остался один в гостиной и в одно мгновение решился на все. «Хотя и постыдно, но другого средства нет, – подумал он, – или я, или тюрьма!»
Он повернулся на каблуках и, быстрыми шагами пройдя весь дом, не взглянув ни на кого, вышел в подъезд.
Когда кучер подал его экипаж, он велел ему ехать домой, объяснив это желанием прогуляться. И действительно, принц, спокойно сидевший у Алины и выслушивавший все то оскорбительное, что она так откровенно и просто высказывала ему, теперь был уже взволнован. В действительности принц, разумеется, был влюблен в Алину, да это было и немудрено. За последнее время и теперь, ввиду последовавшей неудачи, это капризное чувство, пустое, но овладевшее всем разумом прихотливого селадона, казалось, удвоилось. Помимо досады, желания поставить на своем, являлось теперь и известное раздражение. Принц, прогулявшись немного по городу, решился окончательно: или она будет принадлежать ему, или он пойдет на постыдную роль заимодавца и, несмотря на тот скандал, который может произвести это в городе, засадит красавицу в тюрьму за долги. Если это чересчур огласится – а в этом нет никакого сомнения, – то дойдет, конечно, до короля, и этот новый скандал, это поведение, недостойное принца королевской крови, может привести к печальным последствиям… Придется скорее реализовать состояние, чтобы оно не попало при помощи опеки в руки короля, а затем – бежать навсегда из Пруссии.
Во всяком случае, принц решился повидать первого юриста в столице, посоветоваться с ним, как приняться за срамное дело, чтобы как можно меньше компрометировать себя.