Глава XVIII
Санчо присоединился наконецъ къ Донъ-Кихоту, но увы, онъ былъ такъ разбитъ, что съ трудомъ могъ править своимъ осломъ. «Санчо!» сказалъ ему Донъ-Кихотъ, я окончательно увѣрился теперь, что этотъ замовъ, или, если хочешь, эта корчма очарована, потому что злодѣи, подбрасывавшіе тебя на одѣялѣ, могли быть только жильцы инаго міра. Меня въ особенности убѣждаетъ въ этомъ то, что, глядя на печальную драму, разыгравшуюся внутри двора, я напрасно искалъ мѣста, чрезъ которое я могъ бы въѣхать туда. Мало того, я не въ силахъ былъ даже сойти съ лошади. Дѣло ясно, злодѣи очаровали меня, иначе я наказалъ бы ихъ дерзость такъ, что они на долго сохранили бы воспоминаніе о своемъ злодѣйствѣ. Я сразился бы съ ними, вопреки даже законамъ рыцарства, дозволяющимъ рыцарю обнажать мечъ только противъ рыцаря, за исключеніемъ какихъ-нибудь чрезвычайныхъ случаевъ, или когда дѣло коснется обороны самого себя.
— Рыцарь я, или нѣтъ, плевать мнѣ на это, отвѣчалъ Санчо; отмстить за себя съумѣдъ бы я самъ, еслибъ это было въ моей власти; бѣда въ томъ, что я ничего не могъ сдѣлать. И однако я готовъ присягнуть, что злодѣи эти вовсе не были ни привидѣніями, ни очарованными, какъ вы утверждаете, а такими же людьми, съ тѣломъ и костями, какъ мы съ вами; въ этомъ никто не усумнятся; я очень хорошо слышалъ, какъ они называли другъ друга по имени, въ то время, какъ заставляли меня прыгать по воздуху. Одного изъ нихъ звали — Педро Мартинецъ, другаго — Теноріо Фернандо, а самого хозяина Иванъ Паломекъ Лѣвша. И если вы не могли перепрыгнуть черезъ заборъ и сойти съ лошади, то это вовсе не оттого, что вы очарованы. И право, ваша милость, я теперь ясно вижу, что мы кончимъ наши приключенія такимъ приключеніемъ, которое лишитъ насъ навсегда возможности различить нашу правую могу отъ дѣвой. Лучше бы намъ теперь, когда время идетъ къ жатвѣ, вернуться домой и заняться тамъ дѣломъ, чѣмъ шататься по бѣлому свѣту, попадая каждый день изъ огня въ полымя.
— О, бѣдный Санчо! отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; какъ же ты простъ, какъ мало свѣдущъ ты въ рыцарскихъ дѣлахъ. Другъ мой! крѣпись и вѣрь мнѣ, что настанетъ день, когда ты собственными глазами узришь рыцарство во всемъ его нескончаемомъ блескѣ. Скажи мнѣ, что можетъ сравниться съ наслажденіемъ побѣдить въ честномъ бою своего врага?
— Этого я не знаю, сказалъ Санчо, но знаю, что съ тѣхъ поръ какъ мы сдѣлались странствующими рыцарями, — то есть вы, потому что я не считаю себя достойнымъ принадлежать въ такому высокому братству, — съ тѣхъ поръ, мы не выиграли еще никакой битвы, если не считать побѣды надъ бискайцемъ, купленной цѣною вашего шлема, разбитаго въ дребезги, и половины вашего уха; всѣ же остальныя побѣды наши ограничивались градомъ кулаковъ и палочныхъ ударовъ, сыпавшихся на наши ребра. Къ этому на мою долю выпало еще подбрасываніе на одѣялѣ какими-то очарованными негодяями, которымъ, какъ очарованнымъ, я не могу отмстить, и потому лишаюсь возможности испытать удовольствіе, называемое вашей милостью мщеніемъ.
— Санчо! это камень тяготящій мою, да вѣроятно и твою душу. Но успокойся; я надѣюсь вскорѣ обладать мечомъ такого закала, что тотъ, кто станетъ носить его, будетъ защищенъ отъ всѣхъ очарованій. Быть можетъ даже, счастливая звѣзда моя передастъ въ мои руки мечъ, принадлежавшій Амадису въ то время, когда онъ извѣстенъ былъ подъ именемъ рыцаря пылающаго меча. Мечъ этотъ, безъ сомнѣній, славнѣйшій въ мірѣ: потому что не было такого сильнаго и очарованнаго оружія, которое бы онъ не разбивалъ въ дребезги, какъ стекло.
— Да еслибъ вы дѣйствительно добыли его, то вѣдь мнѣ отъ этого не полегчало бы, отвѣчалъ Санчо; потому что этотъ мечъ, какъ вашъ бальзамъ, созданъ вѣроятно для однихъ рыцарей; а я, безъ всякаго сомнѣнія, буду по прежнему расплачиваться за все собственной спиной.
— Санчо! отгони отъ себя этотъ страхъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; въ будущемъ небо будетъ милостивѣе въ тебѣ.
Проговоривъ еще нѣсколько времени въ томъ же родѣ, наши искатели приключеній увидѣли вдали густой столбъ пыли, гонимой вѣтромъ прямо на нихъ. Въ туже минуту Донъ-Кихотъ воскликнулъ, обращаясь къ своему оруженосцу: «другъ мой! наступила минута, когда весь міръ увидитъ, что сберегла для меня судьба. Наступила, повторяю, минута, въ которую я больше чѣмъ когда-нибудь долженъ выказать силу этой руки подвигами, достойными страницъ безсмертія, на которыхъ напишутъ дѣла мои въ поученіе грядущимъ вѣкамъ. Видишь-ли ты этотъ густой столбъ пыли? узнай же, Санчо, что пыль эта подымается безчисленной арміей, составленной изъ націй цѣлаго міра.
— Должно быть тамъ двѣ арміи, замѣтилъ Санчо, потому что съ другой стороны видѣнъ такой же столбъ пыли.
Донъ-Кихотъ оглянулся, и видя, что Санчо правъ, преисполнился невыразимой радостью, вполнѣ увѣренный (онъ никогда впрочемъ не бывалъ увѣренъ иначе какъ вполнѣ), что это идутъ двѣ великія, готовыя сразиться между собою арміи; мудренаго въ этомъ ничего не будетъ, если мы вспомнимъ, что разстроенное воображеніе его ежеминутно рисовало предъ нимъ волшебниковъ, сраженія и поединки. Между тѣмъ пыль эта поднималась двумя стадами барановъ, шедшихъ съ двухъ противоположныхъ сторонъ и такъ хорошо укрытыхъ ею, что ихъ нельзя было разглядѣть иначе, какъ въ нѣсколькихъ шагахъ. Слыша твердыя увѣренія Донъ-Кихота, что пыль эту вздымаютъ воины, Санчо повѣрилъ ему и спросилъ: что же они станутъ дѣлать здѣсь?
— Мы явимся заступниками несчастныхъ и слабыхъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Но, дабы ты зналъ воиновъ, которые сейчасъ предстанутъ предъ нами, я долженъ тебѣ сказать, что арміей, находящейся на лѣво отъ насъ, предводительствуетъ великій императоръ Алифанфаронъ, владѣтель Тапробанскаго острова, а арміей, находящейся на право, предводительствуетъ врагъ его король Гарамантскій Пентаполимъ Обнаженная Рука, — названіе, данное ему потому, что въ сраженіи онъ держитъ всегда правую руку обнаженной до плеча.
— А изъ за чего воюютъ эти государи? спросилъ Санчо.
— Изъ за того, что Алифанфаронъ влюбился въ дочь Пентаполина, обворожительную красавицу, но христіанку; и такъ какъ Алифанфаронъ — язычникъ, поэтому Пентаполинъ и не хочетъ выдать за него своей дочери, пока женихъ не откажется отъ вѣры въ лжепророка, и не приметъ вѣры своей невѣсты.
— Клянусь бородой моей — онъ правъ, воскликнулъ Санчо; и я готовъ держать его сторону.
— Этимъ ты только исполнишь свой долгъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; и для этого не нужно быть посвященнымъ рыцаремъ.
— Тѣмъ лучше, но куда я дѣну своего осла? Гдѣ спрячу я его такъ, чтобы сыскать послѣ битвы? а двинуться на немъ въ сраженіе я, правду сказать, не рѣшаюсь, да и врядъ-ли ослы принимали когда-нибудь участіе въ великихъ битвахъ.
— Ты правъ, сказалъ Донъ-Кихотъ. И я тебѣ совѣтую пустить своего осла за всѣ четыре стороны; если онъ и пропадетъ, бѣда не велика; послѣ побѣды на выборъ намъ останется столько лошадей, что самому Россинанту грозитъ участь быть перемѣненнымъ на другаго коня. Но слушай, Санчо, прежде чѣмъ обѣ арміи сразятся, я поименую тебѣ въ каждой изъ нихъ главнѣйшихъ рыцарей. Взъѣдемъ же на этотъ холмъ, откуда ты хорошо увидишь ихъ всѣхъ.
Вскорѣ они очутились на вершинѣ одного хохма, съ котораго ясно могли различать, еслибъ только пыль не мѣшала имъ, два стада барановъ, принятыхъ рыцаремъ за двѣ непріятельскія арміи; но такъ какъ Донъ-Кихотъ глядѣлъ на все глазами своего больнаго воображенія, поэтому, не размышляя ни одной минуты, онъ заговорилъ громкимъ голосомъ:
— Санчо! видишь-ли ты этого рыцаря съ позолоченнымъ оружіемъ и щитомъ, украшеннымъ коронованнымъ львомъ, лежащимъ у ногъ молодой дѣвушки? Это мужественный Лаурекало, владѣтель серебряннаго моста. Другой воинъ — съ золотымъ оружіемъ и щитомъ, покрытымъ тремя серебрянными коронами на лазурномъ полѣ, это неустрашимый Микахамбо, великій герцогъ Кироційскій. По правую сторону его видишь ли ты всадника атлетическихъ формъ? это предпріимчивый Брандабаранъ Болихійскій, повелитель трехъ Аравій. Онъ прикрытъ змѣиною кожею и взамѣнъ щита вооруженъ дверью, принадлежащею, какъ полагаютъ, къ храму, опрокинутому Самсономъ, когда онъ мстилъ филистимлянамъ. Теперь, взгляни въ другую сторону, и ты увидишь, во главѣ другой арміи никѣмъ не побѣдимаго и всѣхъ побѣждающаго Тимонеля Каркасонскаго, принца новой Бискаіи. Оружіе его покрыто золотомъ, серебромъ, лазурью и синоплемъ, а на щитѣ его красуется золотой котъ на пурпуровомъ полѣ, украшенномъ четырьмя буквами: М. I. О. И, составляющими начальныя буквы имени его дамы, очаровательной дочери герцога Альфеника Алгаврскаго. Видишь-ли ты теперь этого рыцаря, сидящаго на большой и сильной кобылѣ, съ бѣлымъ какъ снѣгъ оружіемъ и щитомъ безъ девиза? это молодой французъ Петръ Папинъ, владѣтель Утрикскаго баронства; а этотъ другой съ оружіемъ, покрытымъ лазурью, верхомъ на быстрой зебрѣ, это могущественный герцогъ Нервійскій — Еспартофилардо лѣсной; на щитѣ, изображающемъ поле, усѣянное спаржею, написанъ девизъ его: «ищи мой жребій по моимъ слѣдамъ»
Герой нашъ наименовалъ еще много другихъ рыцарей, которыхъ онъ видѣлъ въ воображаемыхъ имъ арміяхъ, и надѣлялъ ихъ, ни на минуту не задумываясь тѣмъ оружіемъ, цвѣтами и девизами, какіе рисовало ему его разстроенное воображеніе.
— Вотъ эти войска, безостановочно продолжалъ онъ, которыя развертываются впереди, составлены изъ множества различныхъ національностей: вотъ народы, вкушающіе сладкія воды рѣки, наименованной богами Ксанѳомъ, за ними слѣдуютъ горцы, обитатели масиліанскихъ полей. Далѣе видны воины народа, просѣевающаго тонкій золотой порошокъ счастливой Аравіи, еще далѣе обитатели зеленыхъ береговъ Фермодона и тѣ, которые многообразными средствами истощаютъ Пактолъ съ его золотистыми песками; за ними слѣдуютъ лукавые Нумидійцы, Персіане, не находящіе себѣ равныхъ въ стрѣльбѣ изъ лука, Мидяне и Парѳяне, ловко сражающіеся въ бѣгствѣ, Аравитяне съ ихъ кочевыми шатрами, дикіе и жестокіе Скиѳы, Эѳіопы съ проколотыми губами; наконецъ множество другихъ народовъ, которыхъ очертанія лицъ я вижу и узнаю очень хорошо, но имена позабылъ. Въ другой изъ этихъ армій, ты долженъ видѣть воиновъ народа, утоляющаго жажду свою въ свѣтло-зеркальныхъ водахъ Бетиса, берега котораго покрыты оливковыми рощами; тѣхъ, которые купаются въ золотистыхъ волнахъ Таго; тѣхъ, которые пользуются оплодотворяющими водами Жениля; тѣхъ, которые заковываютъ себя въ желѣзо, они составляютъ послѣдній отпрыскъ древнихъ Готовъ; тѣхъ, которые беззаботно проводятъ жизнь свою за роскошныхъ лугахъ Хереса; тѣхъ, которые погружаютъ тѣла свои въ мягкія волны Писуэрги; тѣхъ, которые пасутъ безчисленныя стада свои на тучныхъ пастбищахъ, окоймляемыхъ извилистой Гвадіаной; тѣхъ, которые дрожатъ отъ вѣтровъ, дующихъ въ пиринейскихъ долинахъ, или подъ хлопьями снѣга, осребряющаго вершины Апенинъ. Словомъ, Санчо, ты видишь тутъ представителей всѣхъ европейскихъ народовъ.
Кто бы могъ исчислить всѣ страны и націи, названныя Донъ-Кихотомъ, которыхъ онъ, ни на минуту не задумываясь, надѣлялъ самыми характеристическими чертами, извѣстными ему изъ его, переполненныхъ чушью, книгъ.
Санчо не успѣвалъ промолвить ни слова въ отвѣтъ Донъ-Кихоту, и только водилъ вокругъ себя глазами, желая увидѣть какого-нибудь рыцаря или великана, названнаго его господиномъ, но такъ какъ ничего подобнаго замѣтить онъ не могъ, поэтому въ недоумѣніи воскликнулъ наконецъ: «чортъ меня возьми, если здѣсь есть, что-нибудь похожее на тѣхъ рыцарей и великановъ, которыхъ вы назвали. Ужь не новое ли это очарованіе, подобное вчерашнимъ привидѣніямъ.»
— Въ своемъ ли ты умѣ, Санчо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, развѣ не слышишь ты ржанія коней, звуковъ барабановъ и трубъ?
— Ничего не слышу я, кромѣ блѣянія барановъ и овецъ, сказалъ Санчо. И это было совершенно справедливо, потому что возлѣ него находились въ эту минуту два стада барановъ.
— Санчо! ты, кажется, начинаешь съ перепугу видѣть все на выворотъ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; и это очень можетъ быть, потому что страхъ, поражая наши чувства, не позволяетъ намъ видѣть предметы въ настоящемъ ихъ видѣ. Но, если ты струсилъ окончательно, то отъѣзжай въ сторону и оставь меня одного. Я одинъ съумѣю склонить побѣду на ту сторону, въ которой пристану. Съ послѣднимъ словомъ, пришпоривъ Россинанта и держа копье свое наготовѣ, онъ съ быстротою молніи полетѣлъ внизъ.
— Стойте, стойте! кричалъ ему Санчо. Клянусь Богомъ, вы нападаете на барановъ. Ради Создателя міра возвратитесь назадъ. Ну, гдѣ вы видите рыцарей, великановъ, воиновъ, лазурные щиты, котовъ и все остальное, да тутъ никакого чорта нѣтъ кромѣ барановъ, что вы дѣлаете, ради Бога….
Крики эти не остановили однако Донъ-Кихота, кричавшаго еще громче: «мужайтесь, рыцари, воюющіе подъ знаменами славнаго императора Пентаполина Обнаженная рука! мужайтесь! слѣдуйте за мною, и вы увидите, какъ скоро и легко я отмщу врагу его Алифанфарону Тапробанскому.» Въ ту же минуту онъ напалъ съ копьемъ своимъ на несчастныхъ барановъ, и началъ колоть ихъ съ такимъ остервененіемъ, какъ будто видѣлъ передъ собою своихъ величайшихъ враговъ. Пастухи сначала просили его оставить въ покоѣ бѣдныхъ животныхъ, но видя, что просьбы ихъ не вели ни въ чему, принялись швырять въ рыцаря острыми, увѣсистыми каменьями. Донъ-Кихотъ, не обращая на это никакого вниманія, сказалъ какъ угорѣлый во всѣ стороны, восклицая: «но, гдѣ же ты, великолѣпный Алифанфаронъ? Развѣ не видишь ты, что одинъ, всего одинъ рыцарь готовъ помѣряться съ тобою и поразить тебя въ отмщеніе за мужественнаго Гараманта Пентаполина.»
Въ эту минуту на него обрушился такой камень, который чуть не въ самый желудокъ вдавилъ ему два ребра. Почувствовавъ этотъ ударъ, Донъ-Кихотъ счелъ себя уже мертвымъ, или по крайней мѣрѣ опасно раненымъ, но вспомнивъ про свой чудодѣйный бальзамъ, онъ тотчасъ же схватился за него и принялся вливать его въ себя. Не успѣлъ онъ однако допить своего лекарства, какъ нѣсколько новыхъ каменьевъ вышибли изъ рукъ его склянку съ знаменитымъ бальзамомъ, — разбившуюся въ дребезги, — размозжили два ручныхъ пальца и выбили у него нѣсколько зубовъ. Мужественно выдержавъ первый ударъ, онъ отъ втораго свалился на землю. Пастухи, приблизясь въ рыцарю, вообразили себѣ, что они убили его, и поскорѣе собравъ свое стадо, взвалили на плечи убитыхъ барановъ, которыхъ было штукъ шесть или семь, и не долго думая убрались себѣ по добру, по здорову.
Санчо, взиравшій съ холма на сумасбродные подвиги рыцаря, рвалъ въ отчаяніи свою бороду и проклиналъ день и часъ, въ который злая судьба столкнула его съ Донъ-Кихотомъ. Видя наконецъ, что онъ повалился на землю, а пастухи удалились, Санчо съѣхалъ съ холма, и приблизясь въ своему господину, нашелъ его въ весьма незавидномъ положеніи, хотя и въ полной памяти. «Что же не моя ли правда?» сказалъ онъ Донъ-Кихоту, «не правъ ли я былъ, когда упрашивалъ васъ вернуться назадъ и кричалъ, что вы нападаете не на армію, а на барановъ.»
— Да, да! отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; вижу я теперь на какія штуки пускается этотъ злобный, но многоумный, преслѣдующій меня волшебникъ Узнай, Санчо, что для волшебниковъ нѣтъ ничего легче, какъ заставить насъ видѣть то, что имъ захочется; и теперь, неугомонный врагъ мой, предугадывая великую славу, которую я долженъ былъ стяжать въ этой битвѣ, превратилъ легіоны воиновъ въ стадо барановъ. Если ты не вѣришь мнѣ, то заклинаю тебя всѣмъ святымъ, поѣзжай и слѣди за этими мнимыми стадами, и ты увидишь, что удалясь отъ насъ на нѣкоторое разстояніе, они опять примутъ свой настоящій видъ рыцарей и воиновъ, совершенно подобныхъ тѣмъ, которыхъ я описалъ. Впрочемъ погоди, теперь ты мнѣ очень нуженъ. Прежде всего сосчитай сколькихъ у меня не достаетъ зубовъ, потому что право мнѣ кажется будто у меня не осталось ни одного. Исполняя приказаніе своего господина, Санчо приблизился въ нему такъ близко, точно собирался влѣзть въ нему въ ротъ, въ ту самую минуту, когда бальзамъ только-что началъ производить свое дѣйствіе въ желудкѣ рыцаря, и когда оруженосецъ нагнулся, чтобы освидѣтельствовать челюсти Донъ-Кихота, послѣдній изрыгнулъ все, что у него было въ желудкѣ, прямо въ лицо Санчо.
— Пресвятая Богородице! возопилъ Санчо, что сталось со мною. Должно быть наступилъ послѣдній часъ этого грѣшника, если его рвётъ чистою кровью. Но когда онъ оглянулся, то увидѣлъ, что воображаемая имъ кровь была ни что иное какъ драгоцѣнный бальзамъ извергнувшійся изъ желудка рыцаря. Въ ту же минуту стошнило и Санчо, начавшаго, въ свою очередь, плевать въ лицо Донъ-Кихоту, и въ такомъ изящномъ положеніи рыцарь и слуга его оставались въ теченіи нѣсколькихъ минутъ.
Опомнившись отъ этого удовольствія, Санчо побѣжалъ въ своему ослу, намѣреваясь достать тамъ что-нибудь, чѣмъ можно было бы утереть себя и своего господина, но не найдя своей котомки, онъ съ отчаянія чуть было не лишился разсудка. Разразившись новыми проклятіями, онъ далъ себѣ рѣшительное слово оставить Донъ-Кихота и возвратиться домой, отказываясь и отъ слѣдовавшаго ему жалованья, и отъ надежды обладать когда-нибудь обѣщаннымъ ему островомъ. Донъ-Кихотъ между тѣмъ всталъ, и придерживая лѣвой рукой свои челюсти, чтобы не потерять и послѣднихъ зубовъ, схватилъ правой рукой за узду Россинанта, который, какъ вѣрный и преданный слуга, не отступилъ отъ своего господина ни на шагъ, и за тѣмъ кликнулъ своего оруженосца, прислонившагося, съ головой опущенной на руки, въ глубокомъ горѣ, къ своему ослу
Видя его глубоко опечаленнымъ, Донъ-Кихотъ сказалъ ему: «Санчо! чѣмъ возносится одинъ человѣкъ надъ другимъ, если не тѣмъ, что одинъ дѣлаетъ болѣе другаго. Разразившіяся надъ нами бури показываютъ, что и для насъ небо вскорѣ прояснится, и дѣла наши примутъ лучшій оборотъ; потому что въ мірѣ всему поставленъ предѣлъ: дурному и хорошему. Чѣмъ долѣе преслѣдуетъ насъ судьба, тѣмъ болѣе шансовъ для насъ надѣяться на скорый и благопріятный оборотъ дѣлъ. Не скорби же, мой другъ, о моихъ несчастіяхъ, которыя нисколько не касаются тебя.
— Какъ не касаются! воскликнулъ Санчо. Развѣ вчера подбрасывали на одѣялѣ кого-нибудь другаго, а не сына моего отца, или не у меня пропала сегодня котомка со всѣмъ моимъ дорожнымъ достояніемъ?
— Какъ, неужели котомка пропала? воскликнулъ Донъ-Кихотъ.
— Пропала, пропала — говорилъ Санчо.
— Намъ, значитъ, нечего будетъ и перекусить сегодня, продолжалъ рыцарь.
— Не было бы, отвѣчалъ Санчо, еслибъ вокругъ насъ не росли травы, которыя вы такъ хорошо умѣете отыскивать и выбирать, и которыми, какъ вы сами говорите, въ крайней нуждѣ, довольствуются рыцари, особенно такіе злополучные, какъ вы.
— Тѣмъ не менѣе ломоть чернаго хлѣба съ кускомъ селедки я предпочелъ бы теперь всевозможнымъ травамъ, описаннымъ Діоскоридомъ со всѣми комментаріями къ нимъ доктора Лагуны. Но, добрый мой Санчо, говорилъ Донъ-Кихотъ, полно тебѣ кручиниться взлѣзай-ка на осла, да отправляйся со мной. Вѣрь, мой другъ, что Богъ милосердый, не лишающій мухъ воздуха, червей земли и насѣкомыхъ воды, Онъ, который д о ждитъ на добрыхъ и злыхъ и освѣщаетъ солнцемъ праведныхъ и грѣшныхъ, не покинетъ и насъ, ратующихъ во славу Его святаго имени.
— Вамъ право болѣе пристало быть проповѣдникомъ, чѣмъ рыцаремъ, сказалъ Санчо.
— Странствующіе рыцари, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, должны знать все, и въ былое время между ними встрѣчались такіе, которые останавливались для проповѣдей на большихъ дорогахъ, и исполняли это дѣло съ такимъ умѣньемъ, какъ будто вышли лиценціантами изъ парижскаго университета. Вѣрь мнѣ, Санчо, никогда еще мечь не притуплялъ пера, ни перо — меча.
— Да будетъ такъ, отвѣчалъ Санчо. Теперь же пустимся въ путь и постараемся отыскать гдѣ-нибудь убѣжище на ночь. Дай только Богъ, чтобы намъ опять не наткнуться на новыхъ очарованныхъ мавровъ, на новыя привидѣнія, одѣяло и тому подобныя очарованія, потому что иначе въ чорту пошлю я наконецъ все это рыцарство.
— Помолись Богу, и веди меня куда знаешь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. На этотъ разъ я предоставляю тебѣ свободный выборъ нашего ночлега. Но прежде, ощупай мою правую верхнюю челюсть и скажи — сколькихъ у меня не хватаетъ тамъ зубовъ, потому что я чувствую въ этомъ мѣстѣ невыносимую боль.
Санчо всунулъ ему въ ротъ руку, и ощупавъ челюсть сверху до низу, спросилъ Донъ-Кихота, сколько насчитывалъ онъ здѣсь прежде зубовъ.
— Четыре совершенно здоровыхъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, не считая глазнаго.
— Такъ-ли? еще разъ спросилъ Санчо.
— Говорю тебѣ, четыре, если только не пять, повторялъ рыцарь, потому что мнѣ не выдернули ни одного зуба, и ни одинъ не выпалъ самъ собою.
— Ну теперь съ этой стороны, внизу, у вашей милости остается всего два съ половиною зуба, а вверху нѣтъ ни цѣлыхъ, ни половинныхъ; здѣсь хоть шаромъ покати, такъ все гладко.
— О, злая судьба моя! грустно воскликнулъ Донъ-Кихотъ при этомъ прискорбномъ извѣстіи. Лучше бы мнѣ было лишиться дѣвой руки, потому что ротъ безъ зубовъ похожъ на мельницу безъ жернова, и зубъ для насъ драгоцѣннѣе алмаза. Но, что дѣлать! Мы должны безропотно переносить всевозможныя бѣдствія, обрекши себя однажды на тяжелую жизнь странствующаго рыцаря. Забудемъ же о нихъ, мой другъ, и съ Богомъ пустимся въ дорогу. Сегодня я безпрекословно послѣдую за тобою.
Санчо послушался Донъ-Кихота, и направился по тому пути, гдѣ онъ расчитывалъ скорѣе всего найти какое-нибудь убѣжище на ночь, не слишкомъ удаляясь, однако, отъ многопосѣщаемой въ этомъ мѣстѣ большой дороги. Между тѣмъ, какъ они медленно подвигались впередъ, — жестокая боль, чувствуемая Донъ-Кихотомъ въ челюстяхъ, не позволяла имъ ѣхать быстрѣе, — Санчо, чтобы какъ-нибудь размыкать свою тоску-кручину, сказалъ своему господину: