Глава XXXVII

Скрѣпя сердце слушалъ все это Санчо, потому что всѣ его надежды на будущія владѣнія разсѣялись прахомъ съ той минуты, какъ принцесса Микомиконъ превратилась въ Доротею, а великанъ Пантофиландо въ донъ-Фернанда; а между тѣмъ господинъ его преспокойно почивалъ себѣ, не догадываясь о томъ, что происходило вокругъ него. Доротея же, Карденіо и Лусинда вѣрили съ трудомъ, что счастіе ихъ не сонъ; а донъ-Фернандъ благодарилъ небо, извлекшее его изъ того безвыходнаго, повидимому, лабиринта, въ которомъ онъ рисковалъ погубить и честь свою и себя самаго. Всѣ окружавшія ихъ лица не могли нарадоваться счастливой развязкѣ столькихъ перепутанныхъ происшествій, для которыхъ, казалось, не могло быть удачнаго исхода, и священникъ поздравлялъ каждаго съ тѣмъ счастіемъ, которое выпало на его долю въ этой общей радости. Громче всѣхъ радовалась, однако, хозяйка, потому что Карденіо и священникъ обѣщали съ лихвой заплатить за всѣ убытки, сдѣланные ей Донъ-Кихотомъ.

Одинъ Санчо, какъ мы уже говорили, скорбѣлъ душою среди всеобщей радости. Съ вытянутымъ, какъ аршинъ, лицомъ, вошелъ онъ въ спальню, проснувшагося, наконецъ, Донъ-Кихота, и сказалъ ему: «ваша милость, господинъ рыцарь печальнаго образа, вы можете спать, теперь, сколько вамъ угодно, отложивши попеченіе убивать великановъ и возвращать царицамъ ихъ владѣнія, потому что все уже сдѣлано и порѣшено.

— Еще бы не сдѣлано, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, когда я только что сразился съ великаномъ въ такой ужасной битвѣ, какой мнѣ, быть можетъ, не приведется видѣть ужъ на своемъ вѣку. Однимъ ударомъ я отсѣкъ ему голову, изъ которой кровавые ручьи потекли, какъ вода.

— Скажите лучше, какъ вино, замѣтилъ Санчо, потому что узнайте, ваша милость, если это еще неизвѣстно вамъ, что убитый великанъ оказался разрѣзанными вами винными мѣхами, изъ которыхъ вы пролили не кровь, а тридцать квартъ краснаго вина, отсѣченная же вами голова великана, это злая судьба моя, родившая меня на свѣтъ; и пусть отправляется теперь во всѣмъ чертямъ вся эта штука.

— Что ты плетешь, съ ума ты спятилъ, что ли? воскликнулъ Донъ-Кихотъ.

— Встаньте, ваша милость, встаньте, продолжалъ Санчо, и вы увидите все, что вы надѣлали здѣсь, и за что намъ придется порядкомъ заплатить. Увидите вы и царицу Микомиконъ, ставшую простой Доротеей и многое другое, что вѣроятно удивитъ васъ, если вы еще понимаете хоть что-нибудь.

— Ничего не удивитъ меня, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что если у тебя хорошая память, такъ ты, вѣроятно, помнишь, говорилъ ли я тебѣ прошлый разъ, когда мы ночевали въ этомъ домѣ, что все здѣсь очаровано, и все дѣлается посредствомъ очарованія. Мудрено ли, если и теперь случилось здѣсь что-нибудь подобное.

— Я бы повѣрилъ вамъ, отвѣчалъ Санчо, еслибъ мои прыжки на одѣялѣ похожи были на очарованіе, въ несчастію, это было самое истинное, вовсе не воображаемое дѣло. Я видѣлъ собственными глазами, какъ этотъ самый хозяинъ, который и теперь здѣсь, держалъ за конецъ одѣяло, и какъ онъ заставлялъ меня подпрыгивать въ небесамъ, весело и ехидно подтрунивая надо иной. И какъ ни глупъ и ни грѣшенъ я, все же я понимаю, что если я могу узнавать людей, то значитъ я столько же очарованъ, какъ моя рука и когда сыпятся на меня кулаки и остаются на мнѣ синяки, такъ я такъ и принимаю ихъ за кулаки и синяки, а вовсе не за очарованія.

— Полно, полно, мой другъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; Богъ поможетъ бѣдѣ. Дай мнѣ только одѣться и взглянуть на эти превращенія, о которыхъ ты тутъ толкуешь.

Тѣмъ временемъ, какъ Санчо помогалъ Донъ-Кихоту одѣваться, священникъ разсказалъ донъ-Фернанду и его спутникамъ о сумасшествіи рыцаря, о томъ, какъ выманили его съ Бѣдной скалы, на которую привела его, какъ онъ полагалъ, суровость его даны, и обо всѣхъ остальныхъ приключеніяхъ Донъ-Кихота, разсказанныхъ священнику Санчо. Все это разсмѣшило и изумило донъ-Фернанда и его друзей. Имъ казалось, какъ это кажется впрочемъ всѣмъ, что помѣшательство Донъ-Кихота было рѣшительно безпримѣрно въ своемъ родѣ. Священникъ добавилъ, что теперь, благодаря счастливому превращенію принцессы, нужно оставить прежній планъ и придумать какую-нибудь новую хитрость, при помощи которой можно было бы привести Донъ-Кихота домой. Карденіо предложилъ свои услуги для продолженія начатой комедіи, въ которой Лусинда могла очень удобно разыгрывать роль Доротеи.

— Нѣтъ, нѣтъ, воскликнулъ донъ-Фернандъ; пусть Доротея продолжаетъ свою роль и если деревня этого добряка недалеко, то мнѣ будетъ очень пріятно способствовать его излеченію.

— Отсюда не болѣе двухъ дней пути до нашего мѣстечка, сказалъ священникъ.

— И если даже болѣе, отвѣтилъ донъ-Фернандъ, то я съ удовольствіемъ совершу этотъ путь для добраго дѣла.

— Въ эту минуту въ комнату вошелъ Донъ-Кихотъ, покрытый всѣмъ своимъ оружіемъ: съ мамбреновскимъ шлемомъ (не смотря на то, что онъ былъ весь измятъ) на головѣ, съ щитомъ и копьемъ въ рукахъ. Это странное видѣніе изумило донъ-Фернанда и его друзей. Они съ удивленіемъ глядѣли на это сухое и желтое, въ полъ аршина длины лицо, на этотъ сборъ разнокалибернаго оружія, на эту спокойно величественную осанку, безмолвно ожидая, что скажетъ имъ этотъ диковинный господинъ. Донъ-Кихотъ, устремивъ съ серьезнымъ видомъ глаза на Доротею, важно сказалъ ей:

— Прекрасная и благородная дама! я узналъ отъ моего оруженосца, что ваше величіе рушилось и ваше бытіе уничтожилось, что изъ царицы вы превратились въ простую женщину. Если это сдѣлано по приказанію царственнаго кудесника, вашего родителя, сомнѣвающагося, быть можетъ, въ томъ, достоинъ ли я сопровождать васъ; въ такомъ случаѣ, мнѣ остается только сказать вамъ, что родитель вашъ очень мало знакомъ съ рыцарскими исторіями. Еслибъ онъ внимательно прочелъ и перечелъ ихъ, то увидѣлъ бы, что рыцари, далеко не пріобрѣтшіе такой извѣстности какъ я, приводили въ счастливому концу болѣе трудныя предпріятія, чѣмъ то, которое выпало теперь на мою долю. Право, это не Богъ знаетъ, что за штука такая: убить какого-нибудь маленькаго великана, какъ бы онъ ни былъ ужасенъ. Очень немного времени тому назадъ я встрѣтился съ нимъ лицомъ къ лицу и…. но я не скажу болѣе ни слова, чтобы вы не подумали, что я солгалъ; всеоткрывающее время договоритъ за меня въ ту минуту, когда мы меньше всего будемъ этого ожидать.

— Это вы съ двумя мѣхами вина, а не съ великаномъ повстрѣчались лицомъ въ лицу, заговорилъ хозяинъ; но донъ-Фернандъ подалъ ему, въ ту же минуту, знакъ не перебивать Донъ-Кихота.

— Я скажу вамъ, наконецъ, высокая, развѣнчанная дама, продолжалъ рыцарь, что если отецъ развѣнчалъ васъ, вслѣдствіе предполагаемой мною причины, то вы, пожалуйста, не безпокойтесь объ этомъ, потому что нѣтъ на свѣтѣ такой опасности, которой не поборолъ бы этотъ мечъ. Кладя, въ эту минуту, къ ногамъ вашимъ голову вашего врага, онъ, вѣрьте мнѣ, вскорѣ надѣнетъ на вашу голову, принадлежащую вамъ корону.

Донъ-Кихотъ остановился, ожидая отвѣта принцессы, и Доротея, зная, что донъ-Фернандъ рѣшился продолжать начатую мистификацію до тѣхъ поръ, пока Донъ-Кихота не привезутъ домой, отвѣтила ему весьма ловко и серьезно: «рыцарь печальнаго образа! кто сказалъ вамъ о моемъ превращеніи, — тотъ солгалъ, потому что я остаюсь сегодня тѣмъ же, чѣмъ была вчера. Правда, благодаря нѣкоторымъ случайностямъ, со мною произошла маленькая перемѣна, вознесшая меня на верхъ блаженства; тѣмъ не менѣе, повторяю вамъ, я осталась тѣмъ, чѣмъ была, нуждаясь, по прежнему, въ заступничествѣ вашей непобѣдимой руки. Не подозрѣвайте же, благородный рыцарь, моего отца и считайте его человѣкомъ мудрымъ и опытнымъ, если онъ могъ при помощи своей науки открыть такое легкое и вѣрное средство пособить моему несчастію. Безъ счастливой встрѣчи съ вами, я бы никогда не узнала того блаженства, которое испытываю теперь. Беру нашихъ слушателей въ свидѣтели того, что я говорю истинную правду. И намъ остается только отправиться завтра утромъ въ дорогу — сегодня пришлось бы ограничиться слишкомъ короткимъ переѣздомъ, такъ какъ ужь поздно; — въ счастливомъ же окончаніи моего дѣла я надѣюсь, полагаясь на Бога и на мужество вашего благороднаго сердца.» Въ отвѣтъ на это Донъ-Кихотъ, обратясь къ Санчо, сказалъ ему съ недовольнымъ видомъ: «теперь, бѣдный мой Санчо, скажу я тебѣ, что ты величайшій глупецъ въ Испаніи. Не говорилъ ли ты мнѣ, негодная тварь, будто принцесса превратилась въ простую Доротею, не назвалъ ли ты отсѣченную мною голову великана злою судьбою, родившею тебя на свѣтъ; не наговорилъ ли ты мнѣ, наконецъ, сотню другихъ глупостей, взволновавшихъ меня такъ, какъ я никогда еще не былъ взволнованъ? Клянусь Богомъ,» добавилъ онъ, взглянувъ на небо и скрежеща зубами, «я не знаю, что удерживаетъ меня въ эту минуту отъ такого дѣла, которое стало бы на вѣки памятнымъ всѣмъ лгунамъ-оруженосцамъ странствующихъ рыцарей.»

— Успокойтесь, дорогой господинъ мой, отвѣчалъ Санчо; очень быть можетъ, что я ошибся на счетъ превращенія госпожи принцессы Миномиконъ, но что касается головы великана, или мѣховъ съ винами, и того, что вы пролили не кровь, а красное вино, то, клянусь Богомъ, въ этомъ я совершенно правъ: разрѣзанная вами, въ разныхъ мѣстахъ, козлиная кожа по сю пору лежитъ у вашего изголовья, и ваша спальня все еще похожа на винное озеро. Если вы мнѣ не вѣрите теперь, то повѣрите, — когда придетъ пора готовить яйца, то есть когда хозяинъ потребуетъ съ васъ денегъ за все, что вы перерѣзали и пролили у него. Я же душевно радуюсь, что царица наша осталась такою же царицей какою была, потому что въ ея царствѣ есть и моя доля, какъ у всякаго пайщика въ общинѣ.

— Я говорю только, что ты болванъ, Санчо, и больше ничего, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; прости меня, и позабудемъ объ этомъ.

— Да, да! воскликнулъ донъ-Фернандъ; всего лучше забыть; и, такъ какъ теперь уже довольно поздно, и принцессѣ угодно, чтобы мы отправились въ путь завтра, поэтому намъ остается только повиноваться ей. Ночь мы проведемъ въ бесѣдѣ, а утромъ пустимся въ дорогу вмѣстѣ съ господиномъ Донъ-Кихотомъ, и будемъ свидѣтелями неслыханныхъ подвиговъ его, во время этого великаго предпріятія, всю тяжесть котораго онъ великодушно взваливаетъ на себя.

— Это я долженъ сопутствовать и служить вамъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; теперь же мнѣ остается только благодарить васъ за вашу милость и считать себя обязаннымъ за доброе мнѣніе обо мнѣ, которое я постараюсь всѣми силами оправдать, хотя бы это стоило мнѣ не только жизни, но даже чего-нибудь большаго, если это возможно.

Пока Донъ-Кихотъ и Фернандъ обмѣнивались любезностями и предложеніями услугъ, въ корчмѣ неожиданно появился новый путешественникъ, привлекшій всеобщее вниманіе. Костюмъ его показывалъ, что это христіанинъ, недавно возвратившіеся изъ мавританскихъ земель. На немъ былъ надѣтъ голубой камзолъ съ короткими рукавами, безъ воротника, голубые брюки и фуражка такого же цвѣта; за стальной перевязи, обхватывавшей его грудь, висѣла мавританская шпага. Вмѣстѣ съ нимъ, верхомъ на ослѣ, пріѣхала женщина въ мавританскомъ костюмѣ. Лицо ея было закрыто вуалью, а голова обвязана широкимъ головнымъ покрываломъ. Длинное, арабское платье, съ накинутымъ сверху краснымъ плащемъ, закрывало ея отъ шеи до ногъ. Смуглый, съ длинными усами и окладистой бородой, кавалеръ ея — повидимому, лѣтъ сорока съ небольшимъ, былъ крѣпко и хорошо сложенъ, и казался бы знатнымъ господиномъ, еслибъ былъ одѣтъ немного иначе. Войдя въ корчму, онъ попросилъ отвести ему отдѣльную комнату и остался очень недоволенъ, узнавши, что всѣ комнаты заняты. Обратясь за тѣмъ въ дамѣ-мавританкѣ, судя по ея костюму, — онъ взялъ ее на руки и помогъ ей сойти съ осла. Въ ту же минуту Лусинда, Доротея, хозяйка, дочь ея и Мариторна окружили незнакомку, привлеченныя ея своеобразнымъ костюмомъ, подобнаго которому имъ никогда не случалось видѣть.

Всегда любезная и предупредительная Доротея, видя, какъ непріятно подѣйствовало за мавританку извѣстіе, что въ домѣ не оказалось отдѣльной комнаты, добродушно сказала ей: «не безпокойтесь, сударыня, о томъ, что эта корчма представляетъ такъ много неудобствъ, что дѣлать? это общее свойство всѣхъ корчмъ. Но если вамъ угодно будетъ раздѣлить наше убѣжище, (она указала за Лусинду), то, быть можетъ, въ продолженіи всей дороги, вы нигдѣ не встрѣтите болѣе радушнаго пріема.» Ничего не отвѣчая, незнакомая дана встала со стула и скрестивъ на груди руки, наклонила, въ знакъ благодарности, голову и нагнулась всѣмъ тѣломъ. Молчаніе ея окончательно убѣдило всѣхъ, что это мавританка, не знающая языка христіанъ; между тѣмъ плѣвникъ, занимавшійся до сихъ поръ другимъ дѣломъ, возвратился къ своей дамѣ, и видя, что она ничего не отвѣчаетъ окружавшимъ ее со всѣхъ сторонъ женщинамъ, сказалъ имъ: «дѣвушка эта почти вовсе не знаетъ нашего языка и говорятъ только за своемъ родномъ; поэтому она ничего не можетъ отвѣтить вамъ.»

— Мы ее просимъ только провести эту ночь въ одной спальнѣ съ нами, отвѣтила Лусинда. Мы постараемся доставить ей здѣсь всевозможныя удобства и примемъ ее съ тою заботливостію, съ какою должны принимать иностранца, а въ особенности иностранку.

— Цалую ваши руки за нее и за себя, сказалъ плѣнникъ, и вполнѣ оцѣняю ваше лестное предложеніе; оно слишкомъ значительно, принимая во вниманіе мое положеніе и то, кѣмъ оно сдѣлано.

— Скажите, пожалуйста, эта дама христіанка или магометанка? спросила Доротея. Ея платье и молчаніе заставляютъ васъ думать, что она не той вѣры, какой намъ хотѣлось бы.

— Тѣломъ и платьемъ она магометанка, отвѣчалъ плѣнникъ, во душой истинная христіанка, потому что она пламенно желаетъ быть ею.

— Она, значитъ, не крещенная? сказала Лусинда.

— Пока нѣтъ, отвѣтилъ плѣнникъ, ей некогда было окреститься со времени отъѣзда вашего изъ ея родины Алжира, и такъ какъ она не подвергалась пока такой опасности, которая побудила бы окрестить ее прежде исполненія извѣстныхъ обрядовъ, требуемыхъ святой нашей матерью церковью, поэтому она и не торопилась. Но Богъ, я полагаю, скоро дозволитъ окрестить ее съ торжественностью, достойной ея происхожденія, болѣе высокаго, чѣмъ это можно предположить, судя по ея костюму.

Слова эти пробудили всеобщее любопытство. Всякій горѣлъ желаніемъ узнать, кто этотъ плѣнникъ и эта мавританка; но никто не рѣшился спросить ихъ объ этомъ тотчасъ же, сознавая, что имъ нужно дать теперь спокойно отдохнуть, а не разспрашивать ихъ, кто они такіе. Доротея взяла за руку мавританку, и усадивъ возлѣ себя, попросила ее снять вуаль. Въ отвѣтъ за это мавританка взглянула за плѣнника, какъ бы спрашивая у него, что ей говорятъ и что слѣдуетъ ей дѣлать? Плѣнникъ сказалъ ей по арабски, что ее просятъ снять вуаль, и что она хорошо сдѣлаетъ, исполнивши эту просьбу. Услышавъ это, незнакомка въ туже минуту приподняла вуаль и открыла такое прекрасное лицо, что Лусинда нашла ее прекраснѣе Доротеи, а Доротея — прекраснѣе Лусинды; и всѣ единодушно согласились, что если какая-нибудь женщина могла сравниться. производимымъ ею очарованіемъ, съ Доротеей и Лусиндой, такъ это безспорно, обворожительная мавританка; нѣкоторые находили ее даже прекраснѣе двухъ знакомыхъ намъ красавицъ. И такъ какъ красота невольно влечетъ въ себѣ ваши симпатіи, поэтому всѣ гости поспѣшили услуживать очаровательной незнакомкѣ, а донъ-Фернандъ спросилъ у плѣнника, какъ ее зовутъ?

«Лелйла Зораида», отвѣтилъ плѣнникъ; не успѣлъ онъ, однако, проговорить этихъ словъ, какъ мавританка, догадавшись о чемъ его спрашивалъ христіанинъ, торопливо воскликнула съ какимъ-то очаровательнымъ неудовольствіемъ: «No, no, Zoraida, Maria, Maria,» давая понять, что ее зовутъ Марія, а не Зораида. Эти слова и проникавшій въ душу голосъ мавританки вызвали слезы на глазахъ нѣкоторыхъ слушателей, а особенно слушательницъ, отъ природы болѣе нѣжныхъ и сострадательныхъ, чѣмъ мужчины.

— Да, да, Марія, Марія, сказала Лусинда, восторженно обнимая ее.

— Si, si, Maria, Zoraida macange, то есть Зораиды нѣтъ болѣе, отвѣчала мавританка.

Между тѣмъ наступалъ вечеръ, и хозяинъ, по приказанію донъ-Фернанда, постарался приготовить самый лучшій обѣдъ, какой можно было сдѣлать въ его домѣ. Въ назначенный часъ, путешественники ваши усѣлись за длинный, узкій столъ, такъ какъ во всемъ домѣ не оказалось ни круглаго, ни четыреугольнаго. Первое мѣсто за столомъ было предложено Донъ-Кихоту, напрасно старавшемуся отклонить отъ себя эту честь; возлѣ него, какъ возлѣ своего рыцаря, помѣстилась, по желанію Донъ-Кихота, принцесса Миномиконъ. За ними сѣли: Лусинда и Зораида, а напротивъ донъ-Фернандъ и Карденіо; рядомъ съ дамами помѣстился священникъ и цирюльникъ; и за тѣмъ остальныя мѣста завяли другіе мужчины. За обѣдомъ, проходившемъ очень весело и уничтожавшимся весьма исправно, всѣ невыразимо обрадовались, когда Донъ-Кихотъ, переставши ѣсть и движимый тѣмъ же побужденіемъ, которое заставило его нѣкогда обратиться съ длинной рѣчью къ пастухамъ, вознамѣрился сказать что-то и теперь.

— Господа, началъ онъ, нельзя не согласиться, что странствующимъ рыцарямъ приходится видѣть чудесныя, удивительныя, неслыханныя вещи. Въ самомъ дѣлѣ, найдется ли такой человѣкъ, который переступивъ, въ эту минуту, черезъ порогъ этого замка, и заставши васъ сидящими, такимъ образомъ за столомъ, могъ бы вообразить или повѣрить тому, — кто мы такіе? Кто бы сказалъ, что возлѣ меня сидитъ великая царица Микомиконъ, которую мы всѣ очень хорошо знаемъ, и что я тотъ рыцарь печальнаго образа, молва о которомъ пронеслась по всѣмъ концамъ земли. И можно ли усумниться въ томъ, что званіе стравствующаго рыцаря возносится надъ всѣми другими; что рыцарь достоинъ тѣмъ большаго уваженія, чѣмъ большимъ онъ подверженъ опасностямъ. Пусть исчезнутъ изъ глазъ моихъ господа, утверждающіе, будто перо должно быть уважаемо болѣе меча, или я скажу имъ, что они не знаютъ, что говорятъ. Въ подтвержденіе своихъ словъ они обыкновенно приводятъ тотъ аргументъ, что умственный трудъ предпочтительнѣе физическаго, и что воинамъ свойственъ только, одинъ, физическій трудъ, какъ будто военный человѣкъ, подобно хорошему носилыцику, долженъ обладать только могучими плечами, какъ, будто въ кругъ военныхъ занятій не входитъ наука войны, требующая самаго высокаго развитія и ума; какъ будто, наконецъ, полководецъ, предводительствующій войсками въ военное время, и генералъ, обороняющій осажденную крѣпость не работаютъ столько же умственно, сколько и физически. Развѣ при помощи физической силы мы проникаемъ въ намѣренія непріятеля, угадываемъ его движенія и планы, догадываемся о затруднительномъ положеніи его и устраняемъ грозящія намъ опасности? все это входитъ въ область умственнаго труда, и тѣлу вашему дѣлать тутъ нечего. Если же воинскія занятія, подобно занятіямъ ученымъ и литературнымъ, требуютъ работы мысли, то постараемся опредѣлить, чей трудъ важнѣе: воина или книжника? Сдѣлать это не трудно, опредѣливши цѣль, къ которой стремится тотъ и другой, и согласившись, что-то занятіе достойно большаго уваженія, которое движется болѣе высокими побужденіями. Конечная цѣль письменъ (я не говорю о книгахъ, божественныхъ, указующихъ пути въ царствіе небесное; съ такой безпредѣльной цѣлью, никакая другая сравниться не можетъ; я говорю о нашихъ мірскихъ книгахъ) состоитъ въ томъ, чтобы оградить исполненіе справедливаго закона, доставить торжество правосудію и даровать каждому то, что принадлежитъ ему; цѣль конечно высокая, благородная, достойная всякой похвалы, но все-же уступающая цѣли, предположенной воинами, стремящимися даровать всѣмъ высочайшее благо за свѣтѣ — миръ. Миръ, вотъ истинная и конечная цѣль войны; война же составляетъ призваніе воина. Если же мы согласны, что цѣль войны составляетъ миръ, и что эта возносится надъ тою, къ которой стремятся письмена, то намъ остается только сравнить физическіе труды, выпадающіе на долю воина съ трудами книжника, и узнать какіе изъ нихъ тяжелѣе.

Донъ-Кихотъ продолжалъ говорить съ такою логическою послѣдовательностью и въ такихъ прекрасныхъ выраженіяхъ, что увлекая слушателей, онъ заставлялъ ихъ смотрѣть за себя, вовсе не какъ за полуумнаго; напротивъ того, такъ какъ его окружали большею частью дворяне, предназначенные, по своему положенію, къ военному званію, поэтому они слушали его съ большимъ удовольствіемъ.

— Вотъ вамъ обстановка, труды и лишенія студента, продолжалъ Донъ-Кихотъ, во первыхъ, и это самое главное, бѣдность; говорю это не потому, чтобы всѣ студенты были бѣдны, но потому, что я желаю представить худшую сторону ихъ быта. Упомянувши о бѣдности, я, кажется, могу умолчать обо всемъ остальномъ, касающемся горькой доли студентовъ; потому что на свѣтѣ не существуетъ ничего прекраснаго для бѣдняка. Бѣдность студентъ претерпѣваетъ иногда по частямъ, испытывая то голодъ, то холодъ, то нужду въ самой необходимой обуви, а иногда все это вмѣстѣ. Впрочемъ, онъ никогда не бываетъ такъ бѣденъ, чтобы не могъ найти куска хлѣба, хотя, быть можетъ, кусокъ этотъ достанется ему немного поздно, и окажется крохами со стола какого-нибудь богача; худшее бѣдствіе, испытываемое студентами, это то, что они называютъ хожденіемъ на супъ.[10] Кромѣ того, они могутъ всегда погрѣться въ какой-нибудь кухнѣ, или найти очагъ, чтобы согрѣть, или, по крайней мѣрѣ, сколько-нибудь размять свои члены; наконецъ ночью они всѣ спятъ въ закрытыхъ зданіяхъ. Считаю излишнимъ упоминать о такихъ мелочахъ, какъ напримѣръ: о недостаткѣ сапогъ и бѣлья, о невзрачности и бѣдности ихъ гардероба, наконецъ о свойственной имъ слабости наѣдаться по горло при всякомъ удобномъ случаѣ. Такимъ то тернистымъ путемъ, прислоняясь то тамъ, то здѣсь, подымаясь въ одномъ мѣстѣ, чтобы упасть въ другомъ, они достигаютъ, наконецъ, цѣли своихъ стремленій; и тогда то, прошедши черезъ всѣ эти острые каменья, пробравшись между своего рода Сциллой и Харибдой, перелетаютъ, какъ бы несомые попутнымъ вѣтромъ счастія, на тѣ кресла, съ высотъ которыхъ они управляютъ міромъ, замѣнивъ голодъ сытостью, холодъ — пріятной свѣжестью, рубище — наряднымъ платьемъ, рогожи — голландскимъ полотномъ и штофными гардинами; — награды, которыхъ конечно заслуживаютъ ихъ знаніе и таланты. Но если сравнить и взвѣсить ихъ съ трудами воина, о, насколько они останутся позади, какъ это я легко докажу вамъ.