Глава ХLѴ
О ты, безпрерывно открывающій антиподовъ, свѣтильникъ міра, глазъ неба, сладостный двигатель нашихъ освѣжающихъ кружекъ, Ѳебъ въ одномъ мѣстѣ, Тимбрій въ другомъ, — цѣлитель съ одной, — губитель съ другой стороны; отецъ поэзіи, творецъ музыки, источникъ жизни; къ тебѣ обращаюсь я, всегда встающее и никогда не ложащееся солнце! Освѣти мракъ ума моего, и помоги мнѣ подробно и точно разсказать про губернаторство великаго Санчо Пансо; безъ тебя я чувствую себя безсильнымъ, смятеннымъ, убитымъ.
Санчо скоро прибылъ съ своею свитой въ одно мѣстечко, — имѣвшее около тысячи жителей и считавшееся однимъ изъ богатѣйшихъ владѣній герцога, — и ему сказали, что это мѣстечко называется островомъ Баратаріей; быть можетъ, оно въ самомъ дѣлѣ такъ называлось, быть можетъ этимъ названіемъ хотѣли выразить, какъ дешево досталось Санчо губернаторство. У воротъ этого обнесеннаго стѣнами мѣстечка Санчо былъ встрѣченъ муниципалитетными властями, и при звонѣ колоколовъ, среди всеобщей радости ликовавшихъ жителей, его провезли съ большою торжественностью въ соборъ, и тамъ, послѣ молебствія, ему передали съ разными смѣшными церемоніями ключи города, признавши его навсегда губернаторомъ острова Бараторіи. Костюмъ, борода, толщина и небольшой ростъ губернатора изумляли всѣхъ, не обладавшихъ ключемъ къ разгадкѣ этого происшествія, да частью и тѣхъ, которые посвящены были въ тайну его. По выходѣ изъ собора, Санчо отвели въ пріемную залу ратуши и тамъ предложили сѣсть на судейскомъ креслѣ; послѣ чего герцогскій мажордомъ сказалъ ему: «на этомъ островѣ, господинъ губернаторъ, издавна существуетъ такой обычай: всякій, вступающій во владѣніе имъ, долженъ отвѣтить на одинъ, предлагаемый ему — немного сбивчивый и запутанный — вопросъ, которымъ народъ испытываетъ способности новаго губернатора и радуется или печалится, смотря потому, что отвѣтитъ губернаторъ». Тѣмъ временемъ, какъ говорилъ мажордомъ, Санчо разсматривалъ большія буквы, написанныя на стѣнѣ, прямо противъ его сидѣнія, и, не умѣя читать, спросилъ, что это такое нарисовано на стѣнѣ?
— Здѣсь, отвѣчали ему, написанъ день, когда вы изволили вступить во владѣніе островомъ, въ такихъ словахъ: «сегодня, такого-то числа, такого-то мѣсяца, во владѣніе этимъ островомъ вступилъ господинъ донъ Санчо Пансо, и да пробудетъ онъ губернаторомъ многія лѣта».
— Еого Кто зовутъ донъ Санчо Пансо? спросилъ Санчо.
— Васъ, господинъ губернаторъ, отвѣчалъ мажордомъ; на нашъ островъ не вступалъ никакой другой Санчо Пансо, кромѣ того, который сидитъ на этомъ креслѣ.
— Узнай же, мой милый, сказалъ Санчо, что ни я и никто въ моемъ родѣ не назывался донъ. Я зовусь Санчо Пансо просто, такъ же звали отца и дѣла моего, бывшими Санчо Пансо безъ всякихъ донъ и безъ всякихъ удлиненій. На этомъ островѣ, какъ я вижу, разныхъ господъ донъ должно быть больше, чѣмъ каменьевъ. Но довольно, Богъ меня слышитъ, и очень можетъ быть, что если я пробуду губернаторомъ только четыре дня, такъ я уничтожу всѣ эти донъ; они до того размножились, что стали безпокоить хуже мошекъ и комаровъ. Теперь, пусть г. мажордомъ предложитъ вопросъ; я отвѣчу, какъ съумѣю — на радость или горе народу.
Въ эту минуту въ пріемную залу вошли два человѣка: одинъ — крестьянинъ, другой — портной, судя потому, что у послѣдняго въ рукахъ были ножницы.
— Господинъ губернаторъ, сказалъ портной; я и этотъ крестьянинъ являемся передъ лицо вашей милости, объясниться по поводу такого дѣла: вчера этотъ молодецъ пришелъ въ мою лавку, — да будетъ благословенъ Богъ, и, — съ полнымъ уваженіемъ къ вамъ и ко всѣмъ этимъ господамъ, — считаюсь мастеромъ портнымъ, — и давши мнѣ въ руки кусокъ сукна, спросилъ меня: выйдетъ-ли изъ этого сукна шапка? Перемѣривъ сукно, я сказалъ. что выйдетъ; тогда крестьянину этому показалось, — такъ мнѣ кажется, — что я захотѣлъ украсть у него кусокъ сукна, — подозрѣвая меня въ этомъ, можетъ быть и по своей злостной натурѣ и въ слѣдствіе той дурной славы, которая ходитъ про портныхъ, — и онъ спросилъ меня: не выйдетъ-ли изъ этого сукна двухъ шапокъ? Я угадалъ его мысль, и сказалъ ему, что выйдетъ и двѣ шапки. Онъ, между тѣмъ, сидя верхомъ на своемъ хитромъ намѣреніи, сталъ все прибавлять число шапокъ, а я все отвѣчалъ ему да, да, да, пока дѣло не дошло до пяти шапокъ. Сегодня онъ пришелъ во мнѣ за всѣми этими шапками; и я отдаю ихъ ему, но требую, чтобы онъ заплатилъ мнѣ за работу, а онъ не хочетъ платить и требуетъ, чтобы я отдалъ ему назадъ сукно.
— Правда ли это, мой милый? спросилъ Санчо крестьянина.
— Правда, господинъ губернаторъ, отвѣтилъ крестьянинъ; только заставьте его, ваша милость, показать эти пять шапокъ.
— Изволь, покажу, сказалъ портной; и вытащивъ изъ подъ своего плаща пять шапокъ, онъ показалъ ихъ публикѣ, на пяти пальцахъ своей руки. Вотъ онѣ, воскликнулъ портной. Клянусь душой моей и совѣстью, я не попользовался изъ его сукна ни однимъ вершкомъ, и работу свою предлагаю осмотрѣть кому угодно.
Публика расхохоталась, увидя эти шапки и слушая. эту оригинальную тяжбу.
Подумавъ нѣсколько минутъ, Санчо отвѣтилъ: «объ этомъ дѣлѣ много толковать не приходится; его должно разсудить здравымъ человѣческимъ смысломъ. Вотъ мой приговоръ: портной пусть потеряетъ работу, а крестьянинъ сукно; шапки же эти отнести арестантамъ, и дѣлу конецъ».
Приговоръ этотъ возбудилъ въ публикѣ всеобщій смѣхъ, но послѣдовавшій за тѣмъ приговоръ Санчо по другому дѣлу возбудилъ всеобщее удивленіе. Когда первое приказаніе губернатора было исполнено, передъ нимъ предстали два пожилыхъ человѣка; у одного изъ нихъ была въ рукахъ просверленная тростниковая палка.
— Господинъ губернаторъ, сказалъ старикъ безъ палки; я сдѣлалъ этому крестьянину одолженіе, позычивъ ему десять золотыхъ, съ условіемъ, что онъ отдаетъ мнѣ ихъ, когда я потребую. Долго и не спрашивалъ у него этихъ денегъ, думая все, какъ бы не поставить его этимъ въ большую крайность, чѣмъ ту, въ какой онъ былъ, когда бралъ ихъ у меня. Но видя, что онъ совсѣмъ забываетъ о своемъ долгѣ, я попросилъ его отдать мнѣ десять золотыхъ, и повторялъ потомъ нѣсколько разъ свою просьбу. Но онъ не только не отдаетъ мнѣ денегъ, а еще говоритъ, будто я никогда и не давалъ ихъ ему, а если давалъ, такъ онъ отдалъ мнѣ ихъ давнымъ давно. У меня нѣтъ свидѣтелей ни того, что я ему давалъ, ни того, что онъ мнѣ отдавалъ деньги. Такъ велите ему, ваша милость, присягнуть. Если онъ присягнетъ, тогда значитъ онъ расквитался и съ Богомъ и со иною.
— Что скажешь на это, добрый старикъ съ палкой? спросилъ Санчо.
— Господинъ губернаторъ, отвѣтилъ старикъ; человѣкъ этотъ точно позычалъ мнѣ деньги, но я готовъ присягнуть, что я отдалъ ихъ ему.
Губернаторъ опустилъ жезлъ, и старикъ, попросивъ своего кредитора подержать его просверленную палку, — точно она мѣшала ему — простеръ руку къ кресту, прикрѣпленному къ губернаторскому жезлу и проговорилъ слова присяги: «Явившійся въ суду человѣкъ точно занималъ мнѣ десять золотыхъ, но я клянусь, что передалъ ему эти деньги изъ рукъ въ руки, и онъ только по недоразумѣнію требуетъ ихъ теперь отъ меня».
Послѣ этого, губернаторъ спросилъ кредитора, что скажетъ онъ въ отвѣтъ?
Крестьянинъ отвѣчалъ, что должникъ его должно быть правду сказалъ, потому что онъ считаетъ его честнымъ человѣкомъ и хорошимъ христіаниномъ — и что онъ вѣрно позабылъ, когда ему отдали деньги, а потому и требовать ихъ больше не будетъ; послѣ чего онъ ваялъ свою палку и понуривъ голову вышелъ изъ пріемной залы.
Замѣтивъ это и принимая во вниманіе рѣшительный тонъ кредитора, Санчо опустилъ голову на грудь и, приложивъ указательный палецъ правой руки къ носу и потомъ къ бровямъ, оставался нѣсколько времени въ задумчивости; потомъ губернаторъ поднялъ голову и велѣлъ кликнуть назадъ старика съ палкой. Когда старикъ возвратился, Санчо сказалъ ему: «дай мнѣ эту палку, мой милый, она мнѣ нужна».
— Извольте, ваша милость, отвѣтилъ старикъ, передавая палку въ руки Санчо. Передавъ ее въ туже минуту другому старику, Санчо оказалъ ему: «ступай, мой другъ, ты получилъ свои деньги».
— Какъ получилъ, воскликнулъ кредиторъ, развѣ эта палка стоитъ десять золотыхъ?
— Стоитъ, отвѣтилъ Санчо; или я величайшій глупецъ на свѣтѣ! и вы сейчасъ увидите, способенъ ли я управлять цѣлымъ королевствомъ. Сказавъ это, онъ велѣлъ открыть, или разбить палку при всей публикѣ; и въ ней нашли десять золотыхъ. Удивленные зрители признали своего губернатора новымъ Соломономъ. На вопросъ, почему онъ думалъ, что въ палкѣ должны находиться десять золотыхъ? Санчо сказалъ: «замѣтивши, что должникъ просилъ кредитора подержать эту палку, тѣмъ временемъ, какъ онъ станетъ присягать, и присягнувши взялъ ее сейчасъ же назадъ, я догадался, что въ этой палкѣ спрятаны деньги. «Изъ этого», добавилъ онъ, «можно заключить, что Богъ не покидаетъ правителей, хотя бы они не были даже умны и озаряетъ ихъ свѣтомъ правды. Къ тому же священникъ нашей деревни разсказывалъ намъ подобную исторію, и у меня, слава Богу, такая хорошая память, что еслибъ я не забывалъ почти всегда того, что мнѣ нужно вспомнить, такъ никто на этомъ островѣ не могъ бы похвалиться такою памятью, какъ я».
Два старика ушли наконецъ, одинъ вознагражденный, другой — пристыженный; и вся публика осталась въ невообразимомъ удивленіи. Тотъ же, на комъ лежала обязанность записывать всѣ слова, дѣйствія и даже движенія губернатора, рѣшительно не зналъ: мудрецомъ или глупцомъ слѣдуетъ признать его?
Когда тяжба стариковъ была порѣшена, въ пріемную залу вошла женщина, ведя за собою щеголевато одѣтаго владѣльца стадъ.
— Требую правосудія, кричала она, господинъ губернаторъ, правосудія! Если я не найду его за землѣ, такъ отправлюсь искать за небо. Господинъ губернаторъ души моей, продолжала она, этотъ злой человѣкъ, схвативши меня среди поля, распорядился моимъ тѣломъ, какъ грязной тряпкой. О, я несчастная! вопила она, негодяй этотъ лишилъ меня сокровища, которое я двадцать три года охраняла противъ мавровъ и христіанъ, противъ своихъ и чужихъ; — какъ саламандра въ огнѣ, какъ цвѣтокъ среди крапивы, твердая, какъ пень, я сохраняла себя неприкосновенной, и теперь у меня отняли мое сокровище обѣими руками.
— Что скажешь на это? спросилъ Санчо у волокиты.
— Добрые господа мои! отвѣчалъ дрожа обвиненный; я бѣдный пастухъ; сегодня утромъ, продавши, съ вашего позволенія, четырехъ свиней, такъ выгодно, что за уплатой изъ вырученныхъ мною денегъ соляныхъ и другихъ пошлинъ, у меня не оставалось почти ничего, я на возвратномъ пути встрѣтилъ эту женщину, и чортъ, который вездѣ впутается, чтобы все запутать, дернулъ меня поиграть съ нею. Я ей заплатилъ, сколько слѣдовало, но она этимъ не удовольствовалась и схвативши меня за горло не выпускала, пока не привела сюда. Она говоритъ, будто я насиловалъ ее, но я клянусь, или готовъ поклясться, что она вретъ; вотъ вамъ, господа мои, вся правда.
Губернаторъ спросилъ пастуха: есть ли при немъ серебрянныя деньги? Пастухъ отвѣчалъ, что въ кожаномъ кошелькѣ у него есть до двадцати червонцевъ. Санчо велѣлъ отдать ихъ женщинѣ, явившейся въ судъ съ жалобою. Весь дрожа, пастухъ отдалъ деньги кому велѣно было. Увѣрившись, что въ кошелькѣ были дѣйствительно серебрянныя деньги, изнасилованная женщина, держа ихъ въ обѣихъ рукахъ, поклонилась тысячу разъ публикѣ, и пожелавъ всякаго благополучія и здоровья господину губернатору, заступнику несчастныхъ молодыхъ сиротъ, покинула пріемную залу.
По уходѣ ея Санчо сказалъ заливавшемуся слезами пастуху, уносившемуся глазами и сердцемъ вслѣдъ за его кошелькомъ: «бѣги скорѣе, мой милый, за этой женщиной, отбери у нее добровольно или насильно свои деньги, и приходи потомъ сюда». Санчо, какъ оказалось, сказалъ это малому не промаху и не глухому; услышавъ приказаніе губернатора, пастухъ выскочилъ изъ валы, какъ стрѣла. Зрители оставались въ любопытномъ недоумѣніи, ожидая развязки этого дѣла. Спустя нѣсколько минутъ знакомая намъ пара возвратилась назадъ, сцѣпившись еще тѣснѣе чѣмъ прежде. Прижавши къ груди своей кошелекъ, женщина держала его въ приподнятой юбкѣ, а противникъ ея выбивался изъ силъ, стараясь отнять у нее свои деньги, но всѣ усилія его были напрасны.
— Требую правды отъ Бога и людей! кричала обезчещенная женщина. Господинъ губернаторъ, продолжала она, этотъ негодяй, безъ страха и стыда, хотѣлъ отнять у меня, среди бѣлаго дня, на улицѣ, то, что ваша милость велѣли ему отдать мнѣ.
— Онъ отнялъ у тебя деньги? спросилъ губернаторъ.
— Нѣтъ, не отнять ихъ ему у меня; я скорѣе позволю убить себя, чѣмъ отобрать эти деньги, отвѣтила женщина. Не на таковскую напали; другихъ котовъ нужно было спустить на меня, а не этого безстыжаго негодяя. Никакими клещами и молотками, никакими колотушками, никакими ножницами, ни даже львиными когтями не вырвать у меня этихъ денегъ; скорѣе душу вырвутъ у меня изъ тѣла.
— Она правду говоритъ, сказалъ пастухъ, и я сдаюсь; мнѣ не подъ силу бороться съ нею. Съ послѣднимъ словомъ онъ отступился отъ нее.
— Покажи мнѣ этотъ кошель, цѣломудренная и мужественная женщина, сказалъ тогда Санчо, обратившись къ женщинѣ. Женищна дала ему кошелекъ. Отдавши его назадъ пастуху, губернаторъ сказалъ изнасилованной безъ насилія героинѣ: «моя милая, если-бы ты хоть въ половину также смѣло и рѣшительно защищала свою непорочность, какъ этотъ кошелекъ, тогда не совладать-бы съ тобою самому Геркулесу. Ступай прочь, и чтобы нога твоя не была больше на этомъ островѣ, ни на шесть миль вокругъ, если не хочешь получить двухсотъ розогъ. Ступай, ступай, безстыдная обманщица…
Уличенная въ обманѣ женщина со стыдомъ покинула ратушу. По уходѣ ея, губернаторъ сказалъ пастуху: «ступай теперь съ Богомъ и съ твоими деньгами домой, и если ты не хочешь разстаться съ ними, такъ постарайся не заигрывать больше ни съ кѣмъ».
Пастухъ неловко поблагодарилъ губернатора и съ тѣмъ ушелъ. Зрители еще разъ удивились приговорамъ и суду ихъ новаго губернатора; и всѣ эти подробности, собранныя его исторіографомъ, были тотчасъ же сообщены герцогу, ожидавшему ихъ съ большимъ нетерпѣніемъ. Но оставимъ теперь добраго Санчо и возвратимся къ взволнованному серенадою Альтизидоры его господину.