XVII. ВСЕ ГОТОВО
Все было решено, приготовлено и устроено. Князь сначала думал поступить совсем иначе. По первому его проекту молодые сейчас после венца должны были поехать на станцию железной дороги и отправиться за границу. Но эту мысль он давно оставил. Он находил теперь, что незачем подвергаться излишним тратам, что нисколько не следует скрываться, прятаться, бежать. Ведь все дело в том, чтобы их обвенчать. А раз они обвенчаны — то и все сделано, видимой противозаконности никакой.
Конечно, если бы Горбатовы вздумали затеять дело, то ему не избегнуть некоторых неприятностей; но он всегда может вывернуться, а главное — ведь они никогда не затеют дела.
Он до последней минуты не верил в возможность получить до свадьбы Кокушкины деньги. Он предполагал, что ему предстоят длинные переговоры и неприятные объяснения. Но вот все эти ценные бумаги, более чем на пятьсот тысяч, в его бюро.
По отъезде Кокушки он позвал дочь, отпер при ней бюро и показал ей эти бумаги.
— Вот вся твоя будущность! — сказал он ей. — Это Кокушкино состояние! Ведь я говорил тебе — напрасно ты его за дурачка считаешь, нет, я тебе скажу, он ловкий малый. Сказал: добуду все мои деньги — и добыл.
Княжна еще не пришла в себя от Кокушкиных поцелуев, но все же она с невольным любопытством подошла к бюро.
— Сколько же здесь? — растерянно спросила она.
— Много, Леночка, много! Если будешь благоразумна — на всю жизнь хватит, а и не на всю жизнь, так ничего… У него впереди от отца наследство… А отец человек совсем больной, проживет недолго. Говорят, долгов много, да все же ведь и состояние громадное, что-нибудь да останется… ведь у них какие имения!..
— Как же теперь эти деньги? — опять спросила княжна.
— А так, пока все не кончится, будут здесь у меня в бюро лежать в полной сохранности.
— Не бойся, не пропадут, и я вас не ограблю, — прибавил он. — Да, вот что самое лучшее, вот видишь — я запру, а ключ возьми ты.
Он вспомнил, что, на всякий случай, у него есть второй ключ от этого ящика.
— Видишь, ключик маленький, хорошенький, надень его себе пока на шейную цепочку, так будет верней… Пойди-ка сюда!
Она машинально подошла к нему. Он запустил ей свои толстые пальцы за воротничок, вытянул тоненькую золотую цепочку с крестом, расстегнул замочек, надел ключ.
— Вот так! А теперь, Леночка, советую тебе успокоиться и завтра быть молодцом… Подумай, ведь необходимо, чтобы все сошло гладко. А ты что же такое? Ну, зачем ты это сегодня такой крик подняла?.. Что он целоваться стал — велика важность!..
Она наконец подняла на отца глаза. В ее взгляде сверкнула злоба.
— Да уж пошла на все это, — проговорила она, — так назад нечего возвращаться. Я сама на себя сержусь, что сейчас вот не выдержала. Этого больше не будет.
— Ну и молодец!
— А как же Нетти? — вдруг спросила княжна.
Нетти была эту зиму помещена в пансион, где она жила всю неделю, но на праздники ее брали домой, и она должна была прийти именно в этот вечер.
— Я заеду в пансион, свезу ей всяких лакомств и попрошу, чтобы ее оставили на этот раз. А через неделю она может вернуться, к тому времени, надеюсь, у нас все будет устроено.
Он так и сделал. Еще накануне, нарочно придравшись к какому-то вздору, он раскричался на горничную, которая, по его мнению, была при теперешних обстоятельствах излишней и могла, пожалуй, оказаться даже очень вредной. Он так рассердил ее, что она сама отказалась от места и уже вечером уехала со своими пожитками.
В доме оставались всего только его верный хохол, бывший денщик, поверенный всех проделок барина, да на кухне старуха-кухарка, женщина совсем глупая, жившая в доме всего недели две и даже и ходу-то почти не знавшая в господские комнаты…
«Да, да, так будет гораздо лучше, — думал князь, возвращаясь домой из пансиона, — даже и в случае поисков… Если бы Горбатовы вздумали начать скандал, или там что-нибудь, несколько дней поищут, подумают, наверно, что они далеко, а они тут себе, преспокойно на Знаменской, да и я глаз с него не спущу».
Вернувшись домой, он наскоро пообедал, а затем призвал своего хохла и объявил ему, что надо устроить комнату для молодых. Весь вечер он с хохлом занимался этим делом.
В комнату для молодых была превращена его собственная спальня, из которой он перебрался в кабинет. Хохол перетащил сюда все, что было в доме подходящего, побольше ковров, занавесок. Две сдвинутые кровати покрыли огромным шелковым стеганым одеялом бледно-розового цвета, каким-то чудом сохранившимся от прежнего времени. Посреди комнаты повесили розовый фонарик. И хохол, и сам князь остались очень довольны убранством комнаты.
Когда все было готово, князь принес и разложил на столе купленные им в этот день флердоранжевые гирлянды для невесты и длинную вуаль. Это было неизбежно, так как он хорошо знал, что Кокушка без флердоранжев венчаться ни за что не станет.
Было далеко за полночь, когда князь решил, что делать на сегодня уже нечего и что можно ложиться спать. Но, прежде чем идти в кабинет, он заглянул к дочери.
Она лежала на кровати одетая, возле на маленьком столике догорала свечка.
— Леночка!
Она ничего не ответила. Он подошел, взглянул на нее. Глаза открыты, но глядят так странно, безжизненно, неподвижно. Ему даже стало страшно.
— Леночка! Да что же ты не отвечаешь? Что с тобою? Встань!
Она спустила с кровати ногу, потом другую и встала перед ним.
— Больна ты, что ли?
Она глядела ему прямо в глаза неподвижным, бессмысленным взглядом.
— Что с тобой? — повторил он еще раз, беря и тряся ее за руку.
— Ничего! — прошептала она.
Он оставил ее руку. Рука эта не опустилась, а как бы застыла в том положении, как он ее оставил. Он не обратил на это внимания.
— Раздевайся и ложись спать, пора! Затуши свечку… Ну хорошо, что я вошел, ты спала с зажженной свечкой… Ты пожар могла бы сделать. Раздевайся — слышишь!
— Хорошо! — покорно прошептала она.
Он вышел. Он был очень утомлен за весь этот день, поспешно разделся и заснул.
Княжна по его уходе тоже разделась, затушила свечу, легла в кровать. Но все это она сделала, как кукла какая-нибудь, совсем машинально.
Утром, проснувшись, она не помнила, что было с нею вчера, как она разделась и заснула.
Ровно в час хохол накрыл в столовой для завтрака, расставил всевозможные закуски.
Зацепин не заставил себя ждать. Он явился во фраке как бы с чужого плеча, но все же вполне приличном. На его шее, под белым галстуком, приготовленным и повязанным его домохозяйкой Матреной Ильинишной, красовался орден Анны. На отвороте фрака, у верхней петли, была прикреплена сабелька с болтавшимися на ней миниатюрными орденами и медалями. Желтые волосы его были сильно напомажены и прилизаны, лицо несколько даже потеряло изумленное выражение. Он, видимо, находился в самом прекрасном настроении духа.
Он вошел в кабинет князя с «клаком» в руке и в белых перчатках.
— Вот и я! — весело прохрипел он. — Все готово, через час приедут кареты, сам осмотрел — лошади такие, что мигом домчат куда угодно. С отцом Семеном все устроено… только пятьсот рублей ему надо в руки до венчания.
— Вот они, вот… бери, за этим дело не станет.
Князь выложил из портфеля и передал Зацепину пять сотенных бумажек. Тот сунул их в карман.
— Ну, а кого же ты нашел? — спросил князь.
— А старый знакомый подвернулся… Я, признаться, о нем и не думал, да вдруг вчера встретил.
— Кто же это?
— А наш с тобой старинный приятель и сослуживец Колым-Бадаев.
— Как, эта киргизятина еще жива?
— Как же, жив, он тут в Петербурге уже третий год… бедствует тоже изрядно. Разговорились мы с ним… Спрашивает он меня: куда я. А я и говорю: вот к одному знакомому, просить хочу быть свидетелем на свадьбе. А сам думаю: да чего же лучше — наша киргизятина! Ведь человек совсем безобидный!
— Это точно, совсем безобидный! — подумав, произнес князь.
— Ну, и кончилось тем, что мы с ним поладили. Он для тебя готов не только что свидетелем, а что угодно. Только вот, видишь ли, князь, уж и ты ему окажи услугу.
Князь усмехнулся.
— Само собою! Ведь это только ты, старая ворона, задаром на стену готов лезть!
— А что же мне с тебя деньгами брать за услугу, что ли? — вспыхнув, прохрипел Зацепин. — Да и киргизятина тоже… я думаю… ведь и он наш старый товарищ, каков ни на есть, а все же офицер был русской службы… только вот дела его сильно плохи, до зарезу ему шестьсот рублей надо… И я подумал, что ты, может быть, его выручишь и ему, признаться, намекнул об этом…
— Дам я ему шестьсот рублей… за услугу услугой! Ты ведь меня знаешь…
У князя в кармане были Кокушкины шесть тысяч, а когда у него в кармане оказывались деньги, он их не считал и не скупился. В течение всей своей беспутной жизни он много раз выручал приятелей. Эта его широкая щедрость как-то совсем естественно и просто уживалась с отсутствием всяких нравственных понятий. Она его главным образом и привела к погибели и в то же время теперь оставалась в нем, может быть, единственный хорошей чертою.
— Дам я ему шестьсот рублей! — повторил он. — Отчего не выручить, когда можно!.. Да что же он не идет?
— Сейчас, верно, будет, не бойся, не опоздает…
Действительно, через несколько минут послышался звонок и в кабинет вошел Колым-Бадаев, маленький, приземистый уродец, с глазами такими крошечными, что их почти совсем не было видно; с такими скулами, что они казались на щеках двумя огромными шишками, с носом в виде пуговицы и с реденькой, прямой и жесткой, как конский волос, бородкой.
Он тоже был во фраке, со Станиславом на шее и медалями в петлице. И еще больше, чем у Зацепина, его фрак казался с чужого плеча. Он был ему чересчур узок и чересчур длинен.
Колым-Бадаев пошел навстречу князю с протянутыми руками, троекратно с ним облобызался и заговорил:
— Кнэзь, кнэзь, сколко лет, сколко зым! Рад тэбэ видэт, а еще большэ по такой случай…
— И я рад тебя видеть! — ответил князь. — И благодарю тебя, что взялся помочь…
— Нэ за что! Ми с тобой, кнэзь, старый друг… Помнишь, мало, что ль, водка умеете выпыли?
— Много брат, много!
— То-то же…
Колым-Бадаев ударил себя руками по бокам и весь затрясся от смеху…
— Хороша врэмя было, ошенно хороша! Тэпэрь трудно врэмя, ошенно трудно.
Зацепин подошел к нему.
— Я говорил князю про твое затруднение, — сказал он.
— С удовольствием тебя выручу! — перебил князь.
Колым-Бадаев покраснел, глаза его совсем скрылись.
— Вот, бачка, спасыбо, большое спасыбо… из бэды выручишь, та-акой бэды!..
Он окончательно развеселился.
— Пойдемте в столовую закусить! — пригласил князь и, взглянув на часы, прибавил:
— Теперь и жених наш с минуты на минуту приехать должен.
Он уже не в первый раз посматривал на часы. Как ни был он смел, как ни был самонадеян, а все же с самого утра ему было как-то не по себе. Он даже раскаивался, что не заставил Кокушку приехать как можно раньше.
«А вдруг там что-нибудь случилось? А вдруг все дело рухнуло?..»
Деньги здесь… и в сущности, ведь это такого рода деньги, которые можно так вот взять да и оставить совсем у себя, даже если бы Кокушка и пропал навеки.
Но к чести князя все же надо сказать, что до этого он еще не дошел, эта мысль и не пришла ему в голову. Деньги Кокушкины он считал почти своими, но только в том случае, если вместе с ними он получит и Кокушку. Если бы кто-нибудь высказал перед ним мысль, что он может завладеть этими деньгами и без Кокушки, он бы, конечно, накинулся на такого человека и избил его — разве он на это способен? За кого же его почитают?..
Но вот уже два часа, а Кокушки нет!
Они прошли в столовую, и Зацепин и Колым-Бадаев с видимым удовольствием приступили к закуске. Князь же ничего не ел и все прислушивался.
— А где же, кнэзь, твоя дочка? — спросил Колым-Бадаев.
— Она у себя, постой, увидишь… Эх, что же это жених не едет! — не вытерпев, крикнул он.
В это время изо всей силы кто-то дернул звонок и, прежде чем хохол успел пробежать в переднюю, опять зазвонили еще и еще, с каким-то остервенением.
Колым-Бадаев и Зацепин даже беспокойно взглянули на князя.
— Что это? Кто может так звонить?
Князь засмеялся.
— Это он, он всегда так звонит!..
Через несколько секунд в столовую влетел Кокушка, завитой барашком, с удивительно закрученными усами, во фраке, в белом галстуке, с орденом Нины.
Он не обратил никакого внимания на незнакомые ему лица, подбежал прямо к князю и затрещал:
— Я… я… не мог шкажать, что вежу фрак к Шарра… ма-магажин-то ведь жаперт нынче… Мы и не шоображили с тобою!.. Да ты не бойшя, я во-вот что жделал: ве-велел принешти шебе шубу в шпальню, надел фрак, на него шубу… жакуталшя и вышел… никто не видел… Что это? Жавтрак? Я голоден… отлично!..
— Позволь тебе представить, Николай Сергеевич, моих друзей! — нисколько не смущаясь, важно и спокойно сказал князь.
— О-очень рад! — крикнул Кокушка. И вдруг подскочил к Зацепину и, нагнувшись к его сабельке, спросил:
— Это какой у ваш орден?
Тот ответил.
Затем Кокушка покосился на Колым-Бадаева.
— Ка-какое лицо! — как бы про себя сказал он.
А потом, уже прямо обратясь к киргизу, спросил его:
— Вы… вы китаец?
— Нэт, зачем китаэц, — видимо, несколько обиженно отвечал тот.
Князь вмешался.
— Мой старый сослуживец и друг, господин Колым-Бадаев, киргизского происхождения. Его отец был султаном всех киргизов, понимаешь, и он сам тоже султан.
— Шу-лтан! — протянул Кокушка. — Это, это только у турок шултаны!.. Не надуешь… дудки!..
— Нет, друг мой, и у киркизов султан, а если ты не знаешь, так тебе же хуже… я вовсе не шучу!
Кокушка несколько опешил.
— Пра… правда, что вы шултан? — спросил он Колым-Бадаева.
— Да, ыстынная правда! — важно отвечал тот.
Кокушка поверил, и с этой минуты выказывал Колым-Бадаеву, несмотря на невольно смущавшее его лицо, видимое почтение.
— А Ле-Леночка?! — крикнул он, окончив завтрак. — Что же ее нет, можно мне к ней?
— Никак нельзя! — строго сказал князь. — Разве ты не знаешь, что жених не должен видеть невесту перед венчанием… увидишься с нею в церкви.
Кокушке очень хотелось пойти к княжне для того, чтобы, как вчера, целовать ее; но он чтил обычаи и потому на слова князя сказал:
— Да… да, это правда… Когда же мы едем?
— А вот сейчас… Ведь ждать нечего — не так ли?
Колым-Бадаев и Зацепин с ним согласились.
— Так мы вот как! Я поеду с женихом, а вы сопровождайте невесту… Я сейчас…
Он направился в комнату дочери. Она была уже готова. Она сделала все, как приказал отец. На ней было белое шелковое платье, которое она подобрала, а сверх него надела длинную ротонду. Цветы и вуаль были уложены в картонку. На голове у нее была шляпка.
Таким образом, она могла выйти на подъезд и ехать, не обратя на себя ничьего внимания.
Она казалась спокойной, даже чересчур спокойной.
— Я готова, — произнесла она, увидев входившего отца.
— И мы готовы, сейчас едем… я с Кокушкой… а с тобой поедут Зацепин и Колым-Бадаев.
— Кто такой Колым-Бадаев?
— Тоже мой старый товарищ; да, ведь ты его не знаешь! Ну, это все равно…
Она медленно поднялась с кресла, захватила картонку.
— Подожди немножко… минуты две! — остановил ее князь. — Дай нам сначала выехать с Кокушкой.
Он еще раз взглянул на нее, потом как будто что-то вспомнил, подошел к ней.
— Леночка! — сказал он, и голос его дрогнул.
— Что, папа? — спросила она.
— Леночка, конечно, свадьба эта у нас немного странная, но… (он сделал рукою выразительный жест) — что уж тут!.. Знай одно, что я от всего моего сердца желаю тебе счастья.
Она с изумлением на него взглянула и еще с большим изумлением увидела, как из вытаращенных его глаз вдруг закапали слезы.
— Леночка! — прошептал он таким голосом, какого она еще никогда у него не слыхала.
Он привлек ее к себе, крепко поцеловал, а затем стал крестить. Она не шевелилась. Она глядела на него почти совсем бессмысленно.
— Ну, с Богом! — крикнул он, вынув платок, быстро вытер им глаза и ушел.
Через минуту он садился с Кокушкой в карету.
Княжна подождала немного и вышла из своей комнаты прямо в переднюю.
Зацепин поздоровался с нею и представил ей Колым-Бадаева. Она кивнула головою, не промолвив ни слова, даже не подняла глаз на своих спутников.
Хохол отпер дверь. Она медленно спустилась с лестницы, держась за перила, затем порывисто бросилась в угол кареты, закрыв себе лицо воротником ротонды. Зацепин поместился рядом с нею, Колым-Бадаев напротив.