XXVIII. ТЕНЬ ПРОШЛОГО
День свадьбы Григория Николаевича Горбатова и Елизаветы Михайловны Бородиной был назначен. Бракосочетание должно было совершиться в одной из домовых и модных церквей Петербурга.
Михаил Иванович находился в отличном настроении духа. Он сам обо всем заботился и всем распоряжался. Разослано было множество приглашений.
Из церкви новобрачные и все гости проедут в дом Бородиных, затем молодые проведут ночь там же, в заново отделанном для них помещении, а на следующее утро уедут за границу.
Жених и невеста имели самый счастливый вид. Даже Надежда Николаевна Бородина и та под влиянием счастливых лиц, ее окружавших, забыла все свои сомнения и беспокойства и радостно хлопотала.
Даже в доме Горбатовых по случаю Гришиной свадьбы повеяло непривычным воздухом оживления и веселья. Все приняло какой-то особенно праздничный вид, прислуга ходила с новыми торжественными лицами, и важный швейцар особенно величественно распахивал двери посетителям.
Но вдруг в старом горбатовском доме появилась унылая фигура, вид которой совсем не согласовался с этими светлыми днями. И появилась эта фигура как раз за день до свадьбы Гриши. Это был не кто иной, как самый старший из находившихся в живых жильцов горбатовского дома, Степан, неизменный спутник, слуга и друг покойного Бориса Сергеевича Горбатова.
Он еще в январе месяце сильно затосковал и отпросился у Владимира съездить в Горбатовское, на могилку барина. Конечно, Владимир не стал прекословить и отправил старика в сопровождении надежного человека, тоже из горбатовских. Степан должен был вернуться через месяц, но в Горбатовском он разболелся и приехал только теперь с первыми весенними днями.
Владимир даже испугался, взглянув на старика, — так он изменился за эти три месяца. Он совсем съежился, сгорбился. Голова трясется, глаза мутные. Владимир расцеловал его и стал участливо спрашивать:
— Голубчик, что с тобою, садись, милый, ты, верно, очень устал с дороги?
Степан сел в кресло, вытер себе лицо платком и с любовной старческой улыбкой глядел на Владимира.
— Да чего ты встревожился, золотой мой? — заговорил он. — Ничего со мной, жив, видишь, дотащился поглядеть на тебя. В Горбатовском, это точно, скрутило меня сильно, думал, что уж и не встану… А вот, как солнышко повернуло на весну, ну и мне легче сделалось… Стар я очень только, Володичка, вот что, да и сердце сосет…
— Как сосет?
— А так, сосет по покойничке нашем… на его могилке еще ничего — все будто с ним, чувствую вот его около себя… а нет его поблизости, и тошно становится, все к нему тянет… Пора, давно пора… Да и нехорошо стало на свете…
— Что так? Что же особенно нехорошего?
— А то, сударь Володичка, Горбатовское-то наше… не глядели бы глаза мои!.. Дом как есть в разрушении, парк запущен… Ну, так вот сказать надо, камня на камне не осталось, все пошло прахом… А народ стал!
Он махнул рукою.
— И не думать лучше! Нет, нельзя нам жить теперь, старым людям, видали мы другие времена… вот кто не видал их, тому ничего, а нам глядеть на все нынешнее тошнехонько!
— Подожди умирать, Степан, — сказал Владимир, — потерпи немного, обещаю тебе, не в шутку говорю, скоро мы с тобою уедем в Горбатовское, совсем уедем, и оживет оно, как прежде…
— Хорошо бы было! — с глубоким вздохом проговорил Степан.
Но он не верил словам Владимира. Он знал наверное, что прошлое, то прошлое, которое было ему так дорого, не может вернуться.
— А что это? — вдруг спросил он. — Ведь у нас свадьба в доме, Гришенька женится?
— А ты и не знал? Да, завтра свадьба.
— На Бородинской барышне?
— Ну да!
Степан покачал головою.
— Что же это ты так? Или ты недоволен Гришиной свадьбой?
— Недоволен — ишь что сказал! — шепнул Степан. — Да разве мое это дело?
Но Владимир заметил, как лицо старика сделалось совсем мрачным, даже сердитым.
Степан поднялся с кресла и, сгорбленный, видимо, с трудом передвигая ноги, вышел от Владимира. Он пришел к себе в комнату и долго сидел там, обдумывая что-то.
«Нет, не смолчу! — вдруг прошептал он, приняв какое-то твердое решение. — Не унесу я этой тайны в могилу, да и барину я зарока не дал…»
Перед ним встало как живое давно-давно прошедшее время. Этот самый дом, эта самая комната, где он тогда еще жил. Господи, Создатель, как давно это было, а вот будто теперь, сейчас! Сергей Борисович, барыня Татьяна Владимировна и молодые господа… Брат от зависти погубил брата… В честную, знаменитую семью вошла измена, вошло преступление… барыня-злодейка Катерина Михайловна направила гнев Божий на этот дом… Не пощадила она его славы, его вековой чистоты и величия… от нее все и пошло. И вот теперь, в этом самом доме, в библиотеке настоящего барина, Сергея Борисовича, живет другой барин, внуком его считается — Николай Владимирович Горбатов! А что в нем горбатовского? «Нет, не могу, не унесу с собой тайны!» — шепчет Степан в старческом негодовании и ужасе за прошлое.
Старая голова его, на которую нависли, которую давят все эти годы, уже не в силах ясно мыслить, туман в ней. И засела одна только мысль.
«Не унесу с собою тайны!»
«Кому же ее поведать?! Не ему, не этому барину, живущему в библиотеке, бог с ним совсем! Он и так чудной и странный… Принес он другим горе, да и сам живет несчастливцем… И за что это любил так его Борис Сергеевич?! Кому же поведать тайну? А вот кому — господину Бородину! Этого жалеть нечего, хоть в нем и горбатовская кровь, что его жалеть — экое ведь ему счастье привалило… Так нет, мало, на грех он пошел… поправить старое хочет… судьбу обмануть задумал — дочку за Горбатова выдает… Завтра свадьба… Кровным родством не смутился, лишь бы перед целым светом породниться с Горбатовым… греховодник!»
«Завтра свадьба… А греха-то вот и нет никакого, не за Горбатова выдаешь дочку… вот и знай!»
Старик весь затрясся, и, глядя на него, уже не оставалось никакого сомнения в том, что голова его нездорова.
Так он и просидел у себя в комнатке вплоть до вечера. А вечером вдруг оделся, взял в руки толстую палку с серебряным набалдашником — подарок покойного Бориса Сергеевича и, крепко на нее опираясь, вышел из дому. Он крикнул извозчика и велел везти себя на набережную…
Михаил Иванович, веселый, довольный, сидел перед своим огромным письменным столом, подписывая какие-то бумаги, когда его камердинер доложил ему, что Степан от Горбатовых пришел и его спрашивает.
«Степан, так он еще жив, приехал!» — подумал Михаил Иванович и велел провести к себе старика.
Михаил Иванович хорошо знал Степана, знал его отношения к покойному Борису Сергеевичу, знал, что он был поверенный всей его жизни, что он, так сказать, живая хроника семьи Горбатовых. Знал он также, что этот Степан принимал деятельное участие в разыскивании пропавшего мальчика, незаконного сына Владимира Горбатова, то есть, его самого, Михаила Ивановича.
Он встретил теперь старика со всеми знаками почтения, протянул ему даже руку, усадил его в кресло.
— Рад вас видеть, почтеннейший, очень рад! Я полагал, что вас в Петербурге нет.
— Нынче утром приехал, сударь! — прошамкал Степан своим беззубым ртом, несколько дико глядя на хозяина.
— И вот осмелился явиться к вашей милости, — продолжал он, — поздравить с семейной радостью!
— Спасибо, спасибо! — сказал Михаил Иванович.
А Степан опять заговорил.
— Да коли соблаговолите меня выслушать, мне кое-что и сказать вам надо, сударь.
— Что такое? Говорите, почтеннейший…
— Только так, чтобы никто нашего разговора не слышал! — докончил старик.
«Это еще что такое?» — подумал Бородин, запер дверь и вернулся на свое место.
— Никто не услышит и не помешает… Я слушаю.
Степан сидел спиной к свету, и Михаил Иванович не мог хорошенько видеть лица его, а то он, наверное, смутился бы, увидя это дикое, как бы злорадное выражение.
— Ушам я своим не поверил, как услыхал, что вы, сударь, дочку свою выдаете за Григория Николаевича.
— Почему же это? — с усмешкой спросил Михаил Иванович.
— А как вам сказать, потому самому удивительно мне стало, что вы греха не изволили побояться…
Как ни был хорошо настроен Бородин и как ни расположен он был, в память покойного Бориса Сергеевича и по своим личным воспоминаниям, терпеть странности этого старичка, но тут он не выдержал.
— Ну, уж это мое дело, — резко сказал он, — и об этом разговаривать нам нечего…
— Та-ак-с! — протянул Степан. — Так-с точно, и с моей стороны оно как бы вашей милости дерзостью выходит… Я это очень понимаю… но извольте до конца выслушать… нешто осмелился бы я приходить к вам, сударь, так, сказать с упреками… Нет-с… я хочу вас успокоить… снять с вашей души грех, чтобы он не лежал у вас на совести.
Глаза его блеснули, он задрожал и быстро проговорил:
— Бог милостив, греха нет-с… Григорий-то Николаевич по имени только Горбатов… и горбатовской крови в нем нет ни капельки…
— Что?! — не помня себя, вскрикнул Михаил Иванович. — Что такое за вздор еще?
Между тем Степан поднялся с кресла и стал страшный, с помутившимися глазами, с трясущейся головою.
— Не извольте так тревожиться… Что же тут такого?.. Кабы жив был Борис Сергеевич, они бы сами при таком случае вам сказали… А теперь вот я один это дело знаю… с собою бы и унес на тот свет… да вас, сударь, вот захотелось успокоить… если в случае потом…
Михаил Иванович перебил его:
— Говорите яснее, я ничего не понимаю…
— Старый грех… старый грех! — повторял Степан все с тем же злорадством. — Извините, сударь, мужицкую грубую поговорку: «Паршивая овца все стадо портит», вот что-с… И в горбатовском честном роде такая овца завелась, все и испортила. Покойница Катерина Михайловна… сынок ее Николай Владимирович, да не Горбатов, а коли хотите доподлинно знать, кто он, то есть от кого… графа Щапского фамилию слыхали?.. Ну так вот-с…
— Да это клевета! Это низкая сплетня и больше ничего! — воскликнул Михаил Иванович.
— Я бы такой клеветы и такой сплетни на моих господ не принес к вам… и напрасно вы меня обижаете… Да и знать должны, кажется, по прошлому, что мне-то уж все, до семьи господской касающееся, хорошо известно…
Но Михаил Иванович уже владел собою. Он заставил Степана сесть.
— Так расскажите мне подробно, ничего не выпуская, все, что знаете, — прошептал он.
Степан исполнил его желание, и его рассказ, наполненный действительно мельчайшими подробностями, как всякий рассказ старика о давно прошедшем времени, не мог оставить в Бородине никакого сомнения.
— Вот-с как было дело! — заключил Степан с глубоким вздохом, впадая после неестественного, замечавшегося в нем возбуждения, в большую старческую усталость. — Вот-с как было дело… все вам теперь известно…
— Вы уверены, что никто, кроме вас, об этом не знает? — собираясь с мыслями, спросил Михаил Иванович.
— Кому же знать? — прошамкал Степан. — Покойник барин держал это в тайне, никто того не знает. Я вот помру не нынче завтра, так только одни вы на всем свете и знать будете… А теперь, сударь, извольте-ка приказать провести меня, притомился я, совсем притомился… да и в покоях ваших заплутаюсь…
Михаил Иванович нетвердой рукой придавил пуговку электрического звонка. Он приказал явившемуся человеку проводить Степана, а сам, по его уходе, стал быстрыми шагами ходить по комнате.
«Никто не знает! — шептал он, хмуря брови. — Нет, он знает, конечно, знает, и в этом объяснение многому».
Он вспоминал, соображал. Он был теперь уверен, что семейная тайна известна Николаю Владимировичу. От этого вся странная перемена, в нем происшедшая, тут не одна несчастная любовь к покойной жене Сергея… Тут именно эта открывшаяся тайна… Потому он и стал такой, почти помешанный… Поэтому он живет отшельником, нелюдимым. Оттого-то он с такой радостью и согласился на эту свадьбу…
Михаил Иванович остановился, и мучительная усмешка скривила его губы.
«Да, — думал он, — вот в чем дело!.. И он там, в старом родовом гнезде… он — Горбатов, а я…»
Он опустил голову.
«Как посмеялась судьба и как теперь, теперь еще смеется надо мною! Что я сделал!.. Помог ему — и только. Мы сошлись на одной мысли… Чего я искал там, того же он искал здесь… Он нашел, а я все теряю и уже непоправимо!»
Несмотря на все свое самообладание, на всю твердость, он почувствовал, что слабеет. Он схватился за голову и упал в кресло.
Он думал теперь о том, что ведь мог он остановить свой выбор на другом молодом человеке, на Владимире Горбатове. Зачем же он этого не сделал, зачем он выбрал Гришу? Чем тот хуже? Он немного странен, рассеян, не практичен, плохо служит. Но ведь он еще молод, все можно было бы поправить. Этого получить, конечно, было легче, он сам напрашивался; но разве нельзя было и с тем поладить, надо было только хорошенько взяться… И он — Горбатов настоящий, последний Горбатов, который бы исправил все, который бы привел его к намеченной им цели… а этот!..
Было мгновение, когда он даже сказал себе: «Однако ведь еще свадьбы не было…»
Но он сейчас же и понял, что все кончено, что идти назад невозможно, что уже чересчур поздно… Он хотел было успокоить себя тем, что ведь все же Гриша в глазах всех Горбатов. Этот полоумный старик Степан умрет, и никто ничего не будет знать. Но разве ему от этого легче?! Ведь он-то знает… Он был так спокоен, у него было так хорошо на душе, безумный старик пришел и отравил его… Да и, наконец, почем знать: он ничего никогда не слышал, ему никто не сказал, не намекнул, а может быть, многие в Петербурге знают эту тайну. Разве можно поручиться, что этот граф Щапский, давно умерший, не выдал ее из ненависти к семье Горбатовых, из ненависти, может быть, даже к своему сыну. Да, конечно, так оно и было, конечно, есть люди, которые это знают, а если и позабыли, так вспомнят, хотя бы даже по случаю завтрашней свадьбы.
— Папа, можно войти? — послышался у двери голос Лизы.
— Нет, нельзя! — крикнул Михаил Иванович.
Потом он встал, запер дверь на ключ и до позднего вечера сидел, не вставая с места, мрачный, в сознании своего бессилия…