XV
Чем свет пастухи пригнали стадо и начался убой. Здесь надо было убить 30, а верст за десять подальше у хозяйского двоюродного брата Вельванто другие три десятка.
Пастухи, щеголяя удальством пред чужими гостями, не стали загонять убойных оленей в ограду из саней, все-таки поставленную по обычаю, и хватали оленей на ходу арканами. Все происходило с молниеносной быстротой. Раз! — и пастух остановил оленя на бегу арканом, потянул, захлестнул и быстро перебирает руками по ремню. И вот он схватился руками за рога и уверенно вонзает нож под левую лопатку. — Бабы, опростайте! — Женщины вспарывают брюхо и вываливают наружу требуху.
Максолы разобрали у чукоч запасные арканы и стали тоже хватать пробегающих оленей.
Андрейка бросил аркан первым и сразу промахнулся. Чукчи засмеялись.
Викеша молча достал из своей нарты собственный аркан, сплетенный еще матерью из тоненьких полосок кожи дикого оленя, и вышел на дорогу.
— Зачем аркан у тебя? — спрашивали с удивлением чукчи. — Ты разве оленный?
Викеша кивнул головой:
— Мои олени дикие!
Он стал на дорогу и бросил аркан в пробегавшего мимо оленя поймал его на огромном расстоянии, затянул, но не стал подбегать, а, напротив, потянул оленя к себе, стоя на месте. Ветвисторогий бык мотал головой и брыкался, но все же приближался к ловцу.
— Так и диких ловишь? — недоверчиво спрашивали чукчи. Об этом приеме ловли говорилось лишь в старых сказках.
— Кабы были, ловил бы, — ответил Викеша. — Ваши чукотские быки потоптали все мхи.
Это была старинная вековая распря между охотником на диких и пастухом домашних оленей. В прадедах у Викеши числился Пимка Чуванец, и костяное кольцо на аркане по преданию было от него.
Ружья максолы поставили в козлы и к ним определили часового. Теперь ружей было восемь. Чукчи подошли с любопытством.
— Чьи ружья, казачьи, якутские, «дальние»?
— Были казачьи, — сказал часовой, — а теперь стали наши.
— Все ваше будет наше! — прибавил он по-русски. Эта старинная формула получила на севере толкование революционное.
— А это что? — спросил с любопытством Рукват.
На нарте у Викеши было увязано прекрасное ружье с тонким граненым стволом в серебряных насечках. Кедровое ложе было с глубоким червленым узором.
— А это моя серебрянка, — отозвался Викеша, почти с нежностью. — Серебрянка — сестрица моя… Смотря клеймо.
На вороненой стали стояло английское клеймо: John Bickering 1820. То был английский штуцер, попавший на Колыму столетие назад, с одною из ученых экспедиций.
Из этого самого ружья когда-то стреляла Ружейная Дука. И в нем для Викеши было от матери лучшее наследство и лучшее благословение.
Максолы оживились. И часовой замурлыкал негромко известную на Колыме песню ружья-серебрянки.
Мой, от Ванюшка по полюшку гулят,
Серебряночку на плечиках таскат,
Ну, пойдем, пойдем, ребятушки, гулять,
Ну, пойдемте во дубравушку стрелять.
— Ну, давайте в цель стрелять! — приставали чукчи. — Кто лучше.
— Жаль свинцу да пороху, — отозвался часовой.
Ему и его вопросителю вместе было, пожалуй, лет тридцать, не больше. Но последние два года состарили даже ребятишек. Колымские максолы чувствовали себя совсем взрослыми, вроде новых каких-то казаков.
— Надо по живому стрелять, — вмешался Викеша.
— Грех по оленям, — быстро отворили чукчи. — Расстреляешь оленье счастье.
Домашнего оленя при стаде колют ножом. Отбившегося в сторону, как дикого, можно стрелять из ружья.
— Тогда по людям, — сказал Викеша с задором. Чукчи разбудили в нем инстинкты древних казаков.
— Ого, по людям, ого! — зароптали чукчи. — Да разве ты дух — людоед?..
Эта воинственная раса чуждается напрасного убийства, по крайней мере, на словах. Викеша тряхнул головой.
— Ребята, запоем свою комсомольскую. — Он выговаривал правильно, не спотыкаясь на максе.
— Запоем, заводи!..
Как морские алеуты
на походе были плуты.
Они стрелками стреляли,
мы из ружей отвечали…
— Досельную затянул, — засмеялись недопески.
Викеша вместо новой завел старую досельную казачью боевую песню.
Их чукотская душа,
а не стоит ни гроша.
Ша, ша, ша, ша!
Подхватили другие:
А не стоит ни гроша!..
Если бы кто-нибудь из чукотских пастухов понимал по-русски, могли бы выйти неприятности. Впрочем, чукчи и русские часто обменивались такими взаимными любезностями и в прозе я в стихах.
Чукчи слушали с нетерпением русское пение.
— Будет вам выть, — задорно сказал Рукват. — Давайте что-нибудь делать, прыгать, бороться.
Викеша взял длинное чукотское копье, стоявшее возле загородки из саней, разбежался, уперся и огромным прыжком перепрыгнул через всю загородку и через головы оленей, которые были там привязаны.
— Го! — сказали удивленно чукчи. Для таких прыжков они были слишком тяжелы и неуклюжи.
— Прыгают речные, как зайцы, — дерзко засмеялся Рукват. Он хотел указать, что зайцы, хотя и прыгуны, у людей и зверей не в почете.
— Бороться давайте!
Он подошел к Викеше совсем близко, лицом к лицу. Оба они были одинакового роста, с широкими плечами и длинными ногами. Один был коричневый, с черной гривой, а другой белолицый и русый. Несмотря на различие лиц и волос, во всей их осанке было много общего.
— Ну, раздевайся скорей! — бросил Рукват. — Попробуем, кто лучше.
Через минуту они стояли друг против друга, обнаженные до пояса, несмотря на холод. На севере в виде противоречия борются с голою грудью и спиной даже в январские морозы.
Борцы походили немного, уставив головы, как молодые быки, потом бросились, схватились двойным, замкнутым обхватом и покатились в ложбину, уминая белую порошу своими разгоряченными телами.
— Гук, гук, гук! — крякали чукчи, ударяя ладонями в такт.
Максолы в озорстве запели:
Ванька Мишку не поборет,
Мишка Ваньку не поборет.
Минуту — и оба разомкнулись и стали на ноги, красные, мокрые от снега и от пота. Рукват неожиданно осклабился.
— Ух, какой здоровый, — сказал он простодушно. — Полно драться, давай мириться. Езди гости! Вот приезжай к нам на гладкошерстный праздник. Да мы с тобой всех борцов, как телят, перекидаем, все ставки заберем.
Надо было одеваться.
— Давай, поменяемся верхнею шкурой, — предложил неожиданно Рукват.
Он подобрал на снегу Викешину рубаху и стал надевать ее задом наперед.
— Путаная русская сбруя, — ворчал он недовольно. Недопески подскочили со смехом и надели на него рубаху, беличий жилет, ровдужную куртку с подбоем.
Викеша с своей стороны натянул его двойную «кукашку» из пышного пыжика с собачьей и волчьей опушкой.
Чукчи кричали в неистовом восторге:
— Поменялись, поменялись!
— Это Рукват! — и они указывали на Викешу. — А это Викень! — и они указывали на переодетого Руквата.
Простодушный пастух даже побледнел от волнения.
— Ежели я по-вашему оделся, — начал он, — то хочу быть, как вы. Я вижу: вы не таньги[26], не прежние таньги! Как вы себя говорите — камчоли? — произнес он по-русски на чукотский лад. — Я тоже камчол. Пусть я буду чукотский камчол!..
Так перебросилось первое семя союза молодых с реки Колымы на западную тундру.