* № 10.
БѢГЛЫЙ КАЗАКЪ.
Глава I. Праздникъ.
1) Въ Гребенской станицѣ былъ весенній праздникъ. Исключая строевыхъ казаковъ, которые и въ праздникъ несутъ службу по кордонамъ,[49] весь станичной народъ былъ на улицѣ. Старики, собравшись кучками, опираясь на посошки, стояли и сидели около станичного правленія или у завалинъ хатъ и съ важностью, насупивъ сѣдыя брови, мѣрными голосами бесѣдовали о станичныхъ дѣлахъ, о старинѣ и о молодыхъ ребятахъ, равнодушно и величаво поглядывая на молодое поколѣнье.
Проходя мимо нихъ, бабы пріостанавливались и опускали головы, молодые казаки почтительно уменьшали шагъ, и снимая попахи, держали ихъ нѣкоторое время передъ головой. — Старики замолкали, кто строго, кто ласково осматривали проходящихъ и медленно снимали и снова надѣвали попахи. Бабы и дѣвки въ ярко цвѣтныхъ бешметахъ съ золотыми и серебрянными монистами[50] и въ бѣлыхъ платкахъ, обвязывавшихъ имъ все лицо до самыхъ глазъ, сидѣли на землѣ и бревнахъ, на перекресткахъ въ тѣни отъ косыхъ лучей солнца и грызя сѣмя звонко болтали и смѣялись. Нѣкоторые держали на рукахъ грудныхъ дѣтей и разстегивая бешметъ кормили ихъ или заставляли вокругъ себя ползать по пыльной дорогѣ. Казачата на площади и у воротъ мячомъ зажигали въ лапту и оглашали всю станицу своими звонкими криками. Дѣвчонки, сцѣпившись рука съ рукою, тоненькими голосками пища пѣсню какъ будто большія дѣвки, топтались на одномъ мѣстѣ, водили хороводы. — Молодые льготные[51] казаки, писаря и вернувшіеся домой на праздникъ, въ нарядныхъ черкескахъ, обшитыхъ галунами, подходили то къ одному, то къ другому кружку бабъ и дѣвокъ и, придерживаясь рукой за кинжалъ и молодецки переставляя ноги или поправляя папахи, пошучивали и заигрывали съ дѣвками и молодыми бабами. — Кое гдѣ краснобородые сухие Чеченцы съ босыми ногами, пришедшие продавать или покупать изъ-за Терека, сидѣли на корточкахъ около знакомаго дома и, покуривая и поплевывая въ пыль, быстро перекидывались нѣсколькими гортанными словами и любовались на праздникъ. Изрѣдка провозилъ на волахъ скрипучую арбу съ камышемъ широкоскулый работникъ ногаецъ. Кое гдѣ слышались пьяныя пѣсни загулявшихъ казаковъ. Всѣ хаты были заперты и крылечки съ вечера вымыты. Даже старухи были на улицѣ. По сухимъ улицамъ въ пыли подъ ногами валялась шелуха арбузныхъ и тыквенныхъ сѣмячекъ. Жаръ уже спалъ, небо было ярко сине и только растрепанныя, бѣлыя разчесанныя тучки тянулись надъ бѣло-матовымъ хребтомъ, виднѣвшимся изъ-за камышевыхъ крышъ.
2) На площади у угла эсаульскаго новаго дома, въ которомъ была лавочка съ пряниками, стручками и сѣмячками, больше всего собралось нарядныхъ бабъ и дѣвокъ и молодыхъ казаковъ. Много здѣсь было чернобровыхъ нарядныхъ красавицъ, но Марьянка, эсаулова дочь, была лучше всѣхъ, чернобровѣе, румянѣе и красивѣе всѣхъ и больше всѣхъ около нея увивались молодые парни. Дѣвка эта была очень высока ростомъ и широкоплеча. Изъ лица ея видны были только продолговатые черные глаза съ длинными рѣсницами, тонкія черныя брови и начало прямого носика. Зеленый канаусовый бешметъ съ серебряными застежками, открывая выше локтя мощныя бѣлыя руки и загорѣлыя кисти, прикрытыя только широкимъ рукавомъ розовой рубашки, стягивалъ ея гибкой, неузкой станъ и дѣвственно высокую грудь; такъ называемые фабричные синіе чулки со стрѣлками обливали ея прямыя какъ струнки и сильныя ноги; узкая длинная ступня, обтянутая краснымъ чувякомъ съ галуномъ, высоко и легко становилась на землю. Во всемъ складѣ ея, въ каждомъ порывистомъ движеніи, въ горловомъ звонкомъ смѣхѣ и молодецкой почти мужской походкѣ видна была та дѣвственная 17-лѣтняя молодость, которая не знаетъ куда дѣвать своего здоровья и силы. Ея невѣстка, молодая, худощавая, блѣдная казачка, сидѣла на бревнахъ подлѣ строившагося дома и держала въ руках двухъ лѣтняго ребенка. Марьяна, спустивъ платокъ съ лица, такъ что ея тонкой прямой носъ и алыя изогнутая въ углахъ и покрытыя легкимъ чернымъ пушкомъ губы стали видны, нагнувшись надъ ребенкомъ, щекотала его сморщенную шейку и безпрестанно звучно цѣловала его то въ лобъ, то въ носъ, то въ рученки, которыми смѣясь защищался ребенокъ.
3) Два молодые казака, грызя изъ рукава сѣмячки, вышли изъ за угла и приподнявъ папахи пріостановились около дѣвокъ. Одинъ изъ нихъ былъ худощавый черномазый парень въ новой сѣрой черкескѣ русскаго сукна, обшитой галунами. Это былъ сынъ станичнаго. Другой былъ плотный румяный казакъ съ маленькими, узкими, хитрыми глазками и едва пробивавшейся бородкой. Это былъ Кирка-охотникъ, бѣдный сирота, готовившійся въ нынѣшнемъ году поступить въ строевые и занимавшійся охотой съ старикомъ Епишкой.
На немъ была рыжая черкеска съ тесемочками, черный бешметъ не совсѣмъ новый и стоптанные чувяки. Но все таки на него веселѣе было смотреть, чѣмъ на наряднаго станичнаго сына; особенно ежели бы онъ былъ посмѣлѣе. Несмотря на свое красивое лицо, онъ смутился, подойдя къ дѣвкамъ, закраснѣлся, не зналъ что сказать и опустивъ глаза сталъ неловко переминаться съ ноги на ногу. Марьяна же, продолжая цѣловать ребенка и цѣлуя приговаривать: ахъ ты черный песъ, черный, черный, — нѣсколько разъ украдкой повела своими большими черными глазами на Кирку, тоже закраснѣлась, и припавъ губами къ пухленькой щекѣ ребенка, разгораясь все больше и больше, стала цѣловать его такъ сильно, что мать отвела отъ нее дитя.
— Что ба́луешь, проклятая дѣвка, сказала невѣстка, ступай лучше пѣсни играть. —
— «Что такихъ малыхъ цѣлуешь, нянюка[52] Марьянка, лучше меня поцѣлуй», сказалъ сынъ станичнаго, поплевывая шелуху сѣмячекъ.
— Я-те поцѣлую, смола чертовская, отвѣчала Марьяна, полусерьезно, полушутя замахиваясь на него.
— Ну-ка, ну-ка, ударь, сказалъ парень, все подвигаясь къ ней, и Марьяна ладонью ударила его по спинѣ такъ сильно, что онъ чуть не упалъ и отскочилъ на два шага. Всѣ захохотали, исключая парня, который, притворяясь, что ему очень больно, потиралъ себѣ спину.
— Вотъ, говорятъ, у дѣвокъ силы нѣтъ, сказалъ онъ.
— Купи пряничковъ, сказала одна изъ дѣвокъ.
— За что покупать? деретесь больно. —
— Чтожъ пѣсни не играете? Запѣвай, коли знаешь.
Между тѣмъ, какъ въ кружкѣ шли такіе разговоры и шуточки между дѣвками и парнями, Кирка ничего не умѣлъ сказать и потому, приподнявъ папаху въ видѣ поклона, отошелъ прочь отъ дѣвокъ къ толпѣ мальчишекъ, зажигавшихъ мячъ.
— Дайте ка, ребята, я зажгу разъ, сказалъ онъ; ему дали лапту и онъ, бойко развернувшись, зажегъ такъ крѣпко и удачно, что мячъ высоко, высоко взвился въ воздухѣ и перелетѣлъ черезъ станицу. Дѣвки глядя на него засмѣялись и громче всѣхъ засмѣялась Марьяна.
— Вишь маленькой, пошелъ съ ребятами играть, сказала она.
4) Кирка бросилъ лапту, надвинулъ папаху и пошелъ прочь съ площади къ своему дому.
Какъ только онъ вышелъ изъ виду дѣвокъ, онъ совсѣмъ сталъ другимъ человекомъ, и взглядъ и походка его стали бойкія, молодецкія. — У сосѣдняго дома онъ сталъ на завалину и окликнулъ хозяина. Уйде ма[53] дядя?
Здоровый басистый голосъ откликнулся изъ хаты тоже по татарски.
— Дома дядя, дома. Чего надо?
Кирка повернулъ на дворъ и вошелъ въ хату. —
Дядя Ерошка былъ заштатный казакъ лѣтъ 70 отъ роду. Жена его лѣтъ уже 20 тому назадъ сбѣжала отъ него съ русскимъ солдатомъ, выкрестилась въ православные и вышла замужъ,[54] дѣтей у дяди Ерошки не было, братья тоже всѣ перемерли и онъ жилъ одинъ байбакомъ, какъ говорятъ Татары, занимаясь охотой, рыбной и ястребиной ловлей. — Хата дяди Ерошки была довольно большая, но противъ казачьяго обыкновенія чистоты въ горницахъ, была вся загажена и въ величайшемъ безпорядке. На столѣ лежалъ старый грязный окровавленный охотничій зипунъ, половина сдобной лепешки и кусокъ сырого мяса, для прикармливанья ястреба. На лавкѣ лежало пистонное одноствольное ружье, старый кинжалъ, мѣшокъ съ пулями и порохомъ, поршни,[55] старое мокрое платье и тряпки. Въ углу, въ кадушкѣ съ водой размокали другіе поршни, стояла винтовка и кобылка.[56] На полу лежала сѣть, нѣсколько убитыхъ фазановъ и около стола гуляла привязанная за ногу курочка, которую Ерошка употреблялъ для приманки ястребовъ. Въ нетопленной печкѣ находился черепочекъ съ чѣмъ-то молочнымъ. На печкѣ визжалъ копчикъ, старавшійся сорваться съ веревки, за которую онъ привязанъ былъ, и линялый ястребъ смирно сидѣлъ на краю, искоса поглядывая на курочку и изрѣдка съ права налѣво перегибая голову.
На коротенькой кровати, устроенной между стѣной и печкой, въ одной рубашкѣ лежалъ навзничь, заложивъ руки подъ голову и задравъ сильныя ноги на печку, самъ дядя Ерошка. —
Это былъ огромный плотный казакъ съ необыкновенно развитыми широкими членами, съ коротко обстриженной сѣдой головой, бѣлой длинной и окладистой бородой и совершенно краснымъ, изрытымъ морщинами лицомъ, шеей и руками. Кромѣ морщинъ на лицѣ у него было два зажившіе шрама на носу и брови, толстые пальцы его и руки были всѣ сбиты и въ струпьяхъ. —
Во всей комнатѣ и особенно около самаго старика воздухъ былъ пропитанъ страннымъ, не непріятнымъ смѣшаннымъ запахомъ чихиря, водки, запекшейся крови и пороху.
— А а а! закричалъ старикъ во весь ротъ. Сосѣдъ Марка пришелъ. Что къ дядѣ пришелъ? Аль на кордонъ?
Ястребъ встрепыхнулся отъ крика хозяина и хлопалъ крыльями, рвясь на своей привязи. —
— Иду, дядя! иду! отвѣчалъ молодой казакъ, взявъ въ руки винтовку и съ видомъ знатока осматривая ее. А ты куда идешь нынче?
— Да что, съ бариномъ обѣщался, сказалъ старикъ, скинувъ ноги съ печки и начиная одѣваться.
5) Гуляй, Машинька, мой свѣтъ, тебя краше дѣвки нѣтъ, вдругъ затянулъ во все горло старикъ и, встряхнувшись и блестя маленькими глазками, бойко и легко сталъ подпрыгивать босыми ногами по трясущемуся полу комнаты. Кирка весело засмѣялся.
— Пойдемъ, дядя, я тебѣ поставлю осьмуху, сказалъ онъ, да и сказать тебѣ слово нужно.
— Карга! отвѣчалъ Ерошка и не переставая заливаться пѣть пѣсню и босыми ногами ходить по комнатѣ, досталъ изъ сундучка новые чамбары и бешметъ, надѣлъ ихъ, затянулъ ремнемъ свой мощный станъ, полилъ воды изъ черепка на руки, отеръ ихъ о старые чамбары, кусочкомъ гребешка расправилъ бороду, посадилъ курочку въ мѣшокъ, ястребу кинулъ кусокъ мяса и, приперевъ дверь задвижкой, бодрыми шагами вышелъ съ Киркой на улицу. Три его собаки, радостно махая хвостами, ждали его у порога, но замѣтивъ, что онъ безъ ружья, не пошли за нимъ, только глазами провожая хозяина и изрѣдка искательно помахивая кончиками хвостовъ. Дядя Ерошка шелъ бодро, той особенной, свойственной только людямъ, носящимъ на себѣ оружіе, молодецкой походкой, широко и кругло размахивая руками и гордо поглядывая направо и налѣво, изрѣдка подергиваясь плечомъ и шеей.
Молодой казакъ видимо находился подъ вліяніемъ старика и старался подражать ему даже въ пріемахъ и походкѣ, хотя ему еще далеко было до этой самоувѣренности, спокойствія и нѣкотораго щегольского удальства, которое выражалось въ каждомъ движеніи старика.
Ерошка здоровался со всѣми старыми казаками, казачками, а особенно съ молодыми дѣвками и бабами и каждому умѣлъ сказать какую нибудь шуточку. Ежели иногда онъ и ничего не говорилъ, то подмигивалъ и дѣлалъ такой жестъ и испускалъ такой звукъ мычанья, что дѣвки хохотали и кричали: ну тебя, старый чортъ! Молодой казакъ одобрительно посмѣивался. Хотя всѣ отвѣчали на поклоны старика и какъ будто радостно смотрѣли на него, ему оказывали мало уваженья и нѣсколько мальчишекъ на площади стали дразнить его и кричать: дядя Ерошка, сучку поцѣловалъ, сучку поцѣловалъ!
Проходя по площади, они остановились у хоровода, въ которомъ ходила Марьяна. Ерошка послушалъ пѣсню и недовольно покачалъ головой. —
— Экой народъ сталъ, всѣ пѣсни старыя переломали. Что поютъ, Богъ ихъ знаетъ. — Дѣвки! закричалъ онъ. Полюби меня какая изъ васъ, будешь счастлива.
— Чтожъ, женишься, дядя? сказала Марьяна, подходя къ нему.
— Женюсь, мамочка, женюсь, только чихирю мнѣ давай, а ужъ я тебѣ волю предоставлю съ кѣмъ хочешь, хоть вотъ съ сосѣдомъ гуляй. — Хочешь что-ли?
Старикъ толкнулъ молодого казака на Марьянку и расхохотался.
Какъ только Кирка вошелъ на площадь, все его молодечество пропало и [онъ] теперь рѣшительно не зналъ что сказать и дѣлать. Марьяна помолчала немного, какъ будто дожидаясь его рѣчи, и потомъ нахмурила свою черную бровь и разсердилась. — Что врешь на старости лѣтъ, вовсе не складно, проговорила она и вернулась къ хороводу. —
Старикъ, не обращая никакого внимания на ея слова, улыбнулся самъ про себя. — У! дѣвки, сказалъ онъ, раздумчиво качая головой. Правда въ писанiи сказано, что дѣвка чортъ тотъ-же. — И онъ, размахивая руками, пошелъ дальше. Кирка шелъ немного сзади, опустивъ голову и шепча что то себѣ подъ носъ и стараясь закусить бѣлый пушекъ отраставшихъ усовъ.
— Что это, дядя, сказалъ онъ вдругъ, поднимая голову, хитро заглядывая въ лицо старика, какъ я къ дѣвкамъ подойду, совсѣмъ негодный дѣлаюсь; особенно съ нянюкой Марьянкой, такъ стыжусь, никакихъ словъ не нахожу, такъ вотъ что-то къ горлу подступитъ, пересохнетъ да и конецъ. — Что это?
— Это значитъ, ты ее любишь, гаркнулъ старикъ на всю улицу.
— Право? сказалъ Кирка, отъ этого это бываетъ, я знаю.
— Что жъ ты ей ничего не скажешь? Дуракъ, дуракъ! Эхъ дуракъ — абрекъ! дуракъ, дуракъ!
— Дядя, что я тебѣ сказать хотѣлъ, промолвилъ молодой казакъ, пойдемъ сначала къ намъ, матушка изъ новой бочки чихирю нацѣдитъ, а къ бабукѣ Улиткѣ послѣ пойдемъ. Мнѣ тебѣ слово, дядя, сказать надо, повторилъ Кирка, изподлобья взглядывая на старика своими блестящими узенькими глазками.
— Къ тебѣ пойдемъ? карга! Дядя на все готовъ, отвѣчалъ старикъ и они направились назадъ къ дому Кирки, который былъ на самомъ краю станицы и около улица была совершенно пустынна. —
6) — Здорово дневали, бабука? крикнулъ старикъ, входя на бѣдный пустой дворъ Кирки и обращаясь къ сгорбленной худой его матери-старухѣ, сидѣвшей на порогѣ. — Она тоже справляла праздникъ — не работала сидя передъ домомъ.
— Поди, матушка, нацѣди намъ осьмушку вина, сказалъ Кирка матери, продолжая застѣнчиво закусывать свои молодые усы. — Старуха поправила платокъ на головѣ, встала, оглядѣла съ ногъ до головы старика и сына, чтобы убѣдиться, не пьяны ли они? и не двигаясь съ мѣста вопросительно посмотрѣла на сына.
— Да сазана[57] сушенаго подай закусить, прибавилъ сынъ, негромко, но повелительно. Старуха покорно перешагнула черезъ порогъ, проговоривъ въ себя: отцу и сыну и святому духу, и пошла въ сарай къ бочкамъ.
— Гдѣ пить будете? въ избушкѣ что ли? послышался оттуда ея голосъ. —
— Давай въ избушку! крикнулъ дядя Ерошка; да не жалѣй, изъ хорошей бочки достань. Эка, старая — не любитъ, прибавилъ онъ посмѣиваясь. —
Избушкой у казаковъ называется низенькой срубецъ, обыкновенно прилѣпленной къ хатѣ. Въ ней ставятся начатыя бочки, складывается вся домашняя утварь и тутъ же варится на очажкѣ молоко и въ жары сидятъ казаки. Старуха поставила въ избушкѣ низенькой на четверть отъ полу татарскій столикъ, такія же двѣ скамеечки и бережно, не плеская, принесла чапуру,[58] налитую до краевъ холоднымъ краснымъ виномъ. Старикъ и парень сѣли на скамеечки и стали пить изъ чапурки, передавая ее другъ другу и каждый разъ приговаривая молитву и привѣтствіе другъ другу. Старуха, стоя около двери, прислуживала имъ.
— Чихирь важный, бабука, сказалъ старикъ, обтирая мякотью кисти красное вино съ бѣлых усовъ и бороды, что много продали?
— Гдѣ много продать, отвѣчала старуха, присаживаясь на порогѣ, всего двѣ бочки нажали, одну вотъ сами кончаемъ, з наешь, нынче народъ какой, всякому поднеси, а другую вотъ къ тому воскресенью хочетъ самъ Кирушка въ Кизляръ везти. — Легко ли, надо къ осѣни сѣдло и коня справить. Шашка спасибо отцовская осталась. Все же переправлять надо было. — По нашей бѣдности садъ небольшой — ухъ много денегъ спотратили. А коня, баютъ, за рѣкой меньше 50 монетовъ не возьмешь, гдѣ ихъ добудешь. —
Кирка недовольно встряхнулъ головой и хотѣлъ сказать что то, но старикъ перебилъ его.
— Правда твоя, бабука, притворно разсудительно замѣтилъ онъ, нынче времена тяжелыя стали. Не то что по старинѣ. Будь здоровъ, отцу и сыну и святому духу, прибавилъ онъ и поднесъ къ губамъ чапурку. — Мы не тужили, бабука, продолжалъ онъ, передавая чапурку и обсасывая мокрые усы. — Когда дядя Ерошка въ его года былъ, онъ уже табуны у ногайцевъ воровалъ да за Терекъ перегонялъ. Бывало, важнаго коня за штофъ водки, али за бурку отдаешь.
— Да, не то время было, вздыхая проговорила старуха, хуже да хуже пошло. Вѣдь одинъ сынъ, вѣдь жалѣешь[59] его, дядя.
— Ничего, бабука, сказалъ, подбадриваясь дядя Ерошка, жить можно, вотъ Богъ дастъ малаго женишь, нехуже другихъ заживешь, за другой невѣсткой умирать не захочешь. Такъ что ли дядя говоритъ, а, баба?
— Да какъ его женить-то Кирушку моего, возразила одушевляясь старуха, вотъ сосватала было ему дѣвку отъ Горюшкиныхъ, — не хочетъ. Видишь, хочетъ Марьянку Догадихину за себя взять. Легко-ли, эсаульская дочь, да у нихъ три сада, что плохой годъ 15 бочекъ вина нажимаютъ. — Не отдадутъ они намъ свою дѣвку.
— Дурно говоришь, баба, дурно, крикнулъ дядя Ерошка. Отчего не отдать? Развѣ онъ солдатъ какой, что не отдадутъ? Чѣмъ не казакъ? Молодецъ казакъ; я его люблю, прибавилъ онъ, указывая на Кирку, который нагнувъ голову разрѣзывалъ рыбу и какъ будто не слушалъ разговора матери съ дядей. —
— Да я Догадихиной эсаулихѣ одно слово на праздникъ сказала, такъ она мнѣ то́ отвѣтила, что я вѣкъ не забуду, возразила старуха. Люди гордые. Съ какими я глазами теперь пойду къ эсаулу сватать. Я женщина бѣдная, глупая, я и словъ тѣхъ не знаю. —
— Что не пьешь, дядя, сказалъ Кирка, подавая ему чапурку. — Дядя выпилъ.
— Что эсаулъ! продолжалъ онъ несмотря на то, что старуха въ это время вышла изъ избы. — Все тотъ-же казакъ. Дѣвка захочетъ, такъ будь она енеральская дочь, такъ будетъ моя, какъ я захочу. А ты дуракъ, дуракъ, швинья (это тоже, какъ и карга, была одна изъ поговорокъ дяди Ерошки). Что ты съ дѣвкой то ничего не говоришь? обратился онъ къ Киркѣ.
— Да что, дядя, отвѣчалъ молодой казакъ, безпрестанно закусывая губу и то опуская, то поднимая глаза, я не знаю, какъ съ собой быть. Вотъ годъ скоро, что это надо мной сдѣлалось. Прежде я все и шутилъ, и говорилъ и пѣсни игралъ съ дѣвками, а теперь какъ шальной какой сдѣлался. Такъ вотъ кто-то мнѣ въ уши все говоритъ: поди ты къ Марьянѣ, скажи вотъ то и то — скажи. А подойду, особенно какъ при другихъ, такъ заробѣю, заробѣю и конецъ. Все думаю, что по моей бѣдности люди смѣяться станутъ. Въ прошломъ году въ самую рѣзку виноградную мы съ ней смѣялись, что пойдешь, молъ, замужъ? Пойду, и тамъ еще наши шутки были; а теперь вовсе какъ будто чужая. Такой стыдъ напалъ. И что это такое, дядя? я не знаю. Или что я боюсь, не пойдетъ она за меня, или что богатые они люди, а я вотъ съ матушкой такъ въ бѣдности живу, или ужъ это болѣзнь такая. Только совсѣмъ я не въ настоящемъ разсудкѣ себя чувствую. — Ни къ чему то у меня охоты не стало, и силы ужъ у меня той не стало, только объ дѣвкахъ думаю, все больше объ нянюкѣ Марьянкѣ, а пойду, — во рту пересохнетъ, ничего сказать не могу. Чертовское навожденіе какое-то, право! заключилъ Кирка съ жестомъ отчаянія и чуть не со слезами въ голосѣ.
— Вишь какъ тебя забрало, сказалъ старикъ, смѣясь. Дуракъ, дуракъ, швинья, Кирка, дуракъ, повторялъ онъ, смѣясь.
Кирка слегка засмѣялся тоже. Ну, а какъ ты полагаешь, дядя, спросилъ онъ: они отдадутъ дѣвку? —
7) — Дуракъ, дуракъ Кирка! отвѣчалъ старикъ, передразнивая молодого казака. Не тотъ я былъ казакъ въ твои годы. Отдастъ ли Есаулъ дѣвку? Тебѣ чего надо? Ты дѣвку хочешь? такъ на что тебѣ старика спрашивать, ты дѣвку спрашивай. Дядя Ерошка въ твоихъ годахъ былъ, такъ стариковъ не спрашивалъ, а глянулъ на какую дѣвку, та и моя. — Выйду на площадь въ праздникъ, въ серебрѣ весь, какъ князь какой, куплю по́лу цѣлую закусокъ дѣвкамъ, брошу. Казакамъ чихирю выставлю, заиграю пѣсню. Значитъ гуляю. Какую выберу кралю, либо въ сады побѣгу за ней, либо корову ее загоню, чтобы она искать пришла. — А я тутъ. Мамушка, душенька! Люблю тебя, изсыхаю, что хочешь для тебя сдѣлаю, женюсь на тебѣ. Ну и моя. А то прямо ночью окошко подниму, да и влѣзу. Такъ люди дѣлаютъ, а не то что какъ теперь ребята, только и забавы знаютъ, что сѣмя грызутъ, да шелуху плюютъ, презрительно заключилъ старикъ. —
Кирка, опершись обѣими руками на столъ, не опускалъ глазъ съ оживленнаго краснаго лица старика и, казалось, съ наслажденіемъ слушалъ его рѣчи. —
— Хочешь, чтобъ дѣвки любили, такъ будь молодецъ, шутникъ, а то вотъ и ходишь какъ ты, нелюбимой какой-то. А кажись бы тебѣ ли душенекъ не любить. Ни кривоногой, ни чахлой, ни рыжій, ни что. Эхъ, будь мнѣ твои годы, за мной бы всѣ дѣвки въ станицѣ бѣгали. Да только захочу, такъ теперь полюбитъ.
Кирка радостно посмѣивался. — Да что, дядя, вѣдь мнѣ кромѣ Марьянки, Богъ съ ними со всѣми съ дѣвками-то. Ужъ у насъ такъ въ породѣ, никого дѣвушниковъ нѣту. —
— Эхъ, дуракъ, дуракъ! ну любишь Марьянку, — вылучи времечко гдѣ одну застать, обними, скажи: мамочка, душечка, полюби меня, Машинька… Такъ то любятъ, а не то, какъ ногаецъ какой руки разставилъ, какъ бревна, да и ходишь дуракъ дуракомъ, сказалъ старикъ, передразнивая парня. — А то: жениться хочу, продолжалъ онъ тѣмъ же тономъ. Что тебѣ жениться? тебѣ гулять надо, ты будь казакъ молодецъ, а не мужикъ (и мужики женятся). А полюбилась дѣвка, люби, все одно. Что ты думаешь, что уставщикъ[60] съ тебя монетъ слупитъ да въ книжкѣ почитаетъ, такъ она тебя слаще любить будетъ? Все это фальшь, братокъ мой, не вѣрь. Съ женой хуже, чѣмъ съ душенькой жить. Какъ разъ постынетъ. У меня была Танчурка, такъ вторую недѣлю постыла да и съ солдатомъ сбѣжала, а къ душенькѣ 15 лѣтъ ходилъ, — приду, такъ и обнять ее какъ не знаю. Все это фальшь. Вонъ татары другой законъ держутъ: женъ сколько хочешь бери. Это я хвалю. — Это умно. Развѣ Богъ одну дѣвку на свѣтъ сотворилъ? Нѣтъ, ихъ вонъ сколько, и ребятъ много. Хорошіе ребята хорошихъ дѣвокъ и люби и народъ пойдетъ крупный. А то что, посмотришь теперь: мальчишка, соплякъ вотъ такой — онъ показалъ на аршинъ отъ земли, возьметъ дѣвку, красавицу славную, тоже говоритъ: я казакъ. Ну какой отъ него народъ будетъ? Вотъ и ростетъ эта мелкота. А въ наше время народъ крупный, сильный былъ. Отъ того, что проще люди жили. Что тебѣ жениться, дуракъ? Гуляй съ дѣвками, пей, вотъ те лучше жены. Пей! крикнулъ онъ, возвышая голосъ, передавая ему чапурку, и ожидая своей очереди. —
Въ это время старуха показалась въ двери, за которой она стояла, слушая рѣчи дяди Ерошки.
— Что брешешь на старости лѣтъ, сказала она сердито: Чѣмъ ребятъ добру учить, а ты что мому Кирушкѣ совѣтуешь? Старикъ какъ будто смутился на мгновеніе.
— Вишь, чортова вѣдьма, подслушала, сказалъ онъ шутливо. Лучше еще вина принеси, бабука, не скупись, а я твоего сына дурному не научу.
— То то ты ужъ и такъ пьянъ надулся, а еще просишь. Чѣмъ бы тебѣ дурныя рѣчи говорить, кабы ты добрый былъ, Кирушка тебѣ не чужой; ты бы долженъ пойти самъ къ эсаулу да дѣвку Кирушкѣ посватать. Ты все ему дядя, да и слова ты всякія хорошія знаешь, а не то пустое болтать. —
— Что жъ, я пойду, хоть сейчасъ пойду. Дѣдука Догадъ человѣкъ справедливый, онъ дѣвку отдастъ. Вѣрно отдастъ. Какъ не отдать? За такого молодца дѣвку не отдать? Такъ принеси же, баба, еще осьмушку, прибавилъ онъ, подмигивая и подавая пустую чапурку съ такимъ беззаботнымъ видомъ, какъ будто ужъ это было дѣло рѣшеное, что она подастъ ему еще вина. — А что ты насчетъ того сомнѣваешься, что я твоему сыну говорю, то напрасно, продолжалъ онъ, принимая разсудительный тонъ. Я твоего сына люблю. Я ему говорю, что ты съ дѣвкой сойдись по любви, тогда дѣвка сама сдѣлаетъ, что ей быть за тобой. Дѣвка — чортъ, она на своемъ поставитъ. — Какъ я Танчурку за себя хотѣлъ взять, такъ старики тоже не хотѣли, за то что я оміршился[61] и въ часовню не ходилъ, такъ Танчурка два мѣсяца плакала; говоритъ: либо за Ерошкой буду, либо изведусь. Такъ сами старики ужъ ко мнѣ засылать стали. Я твоего сына худу не научу, такъ то! Принеси, мамочка, осьмушку еще, а ужъ я завтра къ дѣдукѣ Догаду какъ передъ Богомъ пойду. — Старуха взяла чапурку и пошла за чихиремъ. —
Казаки разговаривали, выпили другую осьмуху, и дядя Ерошка, крестясь, почти пьяный всталъ съ скамейки.
— Спаси тебя Христосъ, бабука, сказалъ онъ: и сытъ и пьянъ! И затянувъ во все горло какую-то татарскую пѣсню, вышелъ на улицу. —
Проводивъ старика до воротъ, Кирка остановился и присѣлъ на завалинку. — Молодой казакъ былъ въ сильномъ волненіи. Глаза его огнемъ блестѣли изъ-подъ бѣлыхъ рѣсницъ, гибкая спина согнулась, руки оперлись на колѣна, онъ, безпрестанно прислушиваясь къ удаляющимся шагамъ старика и къ пѣснямъ съ площади, поворачивалъ то вправо, то влѣво свою красивую голову и, разводя руками, что то шепталъ про себя. Старуха, убравъ все въ избушкѣ, вышла къ воротамъ и долго внимательно смотрѣла на задумчивое лицо сына. Кирка сдѣлалъ видъ, какъ будто не замѣчаетъ ее, и только пересталъ разводить руками. Мать покачала на него головой и вздохнувъ отошла отъ забора. Кирка рѣшительно всталъ, обдернулъ черкеску и пошелъ по направленію къ площади.
8) Ужъ начинало смеркаться, когда Кирка пришелъ на площадь. Кое гдѣ въ окнахъ хатъ засвѣтились огни, изъ трубъ поднимался дымъ въ чистое вечернее небо. На краю станицы мычала и пылила возвращающаяся скотина, по дворамъ слышны были хлопотливые крики бабъ. Только дѣвки и молодые парни оставались на площади и пронзительно заливались хороводной пѣсней, толпясь на одномъ мѣстѣ и въ полумракѣ блестя своими яркоцвѣтными бешметами. — Горы снизу закрывались туманомъ, сверху бѣлѣли, на востокѣ зажглась зарница и со стороны степи виднѣлось красное зарево поднимающагося мѣсяца. Съ Терека слышался неумолкаемый ночной трескъ лягушекъ и вечерніе крики фазановъ.
Кирка подошелъ къ хороводу и сталъ около тѣхъ, которые смотрѣли на игру, не принимая въ ней участiя. — Марьяна ходила кругомъ, пѣла, смѣялась и ни разу не взглянула на Кирку. Нѣсколько бабъ и дѣвокъ, заслышавъ мычанье скотины, вышли изъ хоровода. Изъ углового дома, въ которомъ жила Марьянка, вышла баба и подошла къ хороводу. — Это была мать Марьянки, толстая плотная баба съ широкимъ загорѣлымъ лицомъ, большими черными мрачными глазами и грубымъ голосомъ.
— Марьянушка! А Марьяна? закричала она вглядываясь въ хороводъ. — Что нейдешь, проклятая дѣвка, скотину убирать, продолжала она, когда дочь откликнулась ей. — Аль не слышишь, черная бы тебя немочь.
Марьяна прiостановилась въ кругѣ, въ которомъ ходила, но ее тянули далѣе, она вырвалась и, оправляя на головѣ платокъ, пошла къ своему двору.
— Сейчасъ прибѣгу, прокричала она дѣвкамъ, только коровъ подою.
Кирка жадно прислушивался къ словамъ матери и дочери. Какъ только Марьяна отошла отъ хоровода, онъ тихимъ шагомъ отошелъ отъ товарищей, съ которыми стоялъ.
— Видно спать пойти, лучше дѣло будетъ, сказалъ онъ.
Кирка шаговъ 10 отошелъ тихо и не оглядываясь; но, завернувъ за уголъ, онъ окинулъ своими быстрыми глазами улицу и легко, неслышно, какъ кошка, придерживая рукой кинжалъ, пустился въ маленькой переулочекъ къ калиткѣ. Старуха съ водой шла отъ калитки. Кирка въ два прыжка подскочилъ къ изгороди и присѣлъ въ черной тѣни ея. Когда старуха прошла, онъ поднялся и однимъ махомъ перескочилъ черезъ загородку. Въ то время, какъ онъ перескакивалъ, что то треснуло сзади его: казакъ вздрогнулъ и замеръ. Черкеска его зацѣпилась за сухую вѣтку терновника, наваленного на заборъ, и пола распоролась на двое. Онъ щелкнулъ языкомъ, соединилъ два куска, потомъ встряхнулъ головой и побѣжалъ дальше съ внѣшней стороны изгороди и канавы, въ которой при его появленiи замолкали и бултыхали въ воду пронзительно звенѣвшiя лягушки. Загнувъ за уголъ, онъ увидалъ пыльную полосу стада и услыхалъ крики бабъ и мычанье скотины. Онъ прiостановился и снова пригнулся у забора. Такъ просидѣлъ онъ около полчаса, прислушиваясь къ говору, происходившему у воротъ и на задахъ станицы, и ожидая сумрака, который быстро, какъ это бываетъ на Кавказѣ, охватывалъ станицы. Ужъ отъ забора, подъ которымъ онъ сидѣлъ, ложилась неясная тѣнь всплывавшаго надъ бурунами[62] мѣсяца и свѣтловатая полоса зари надъ Терекомъ была чуть замѣтна.
Кирка хотѣлъ послѣдовать совѣту старика и отогнать Марьянкину корову, но подбѣжавъ къ воротамъ, онъ увидалъ, что скотина уже загнана, и теперь безъ всякой цѣли, но съ сильнымъ волненіемъ, которое возбуждали въ немъ желаніе чего то, ночь и таинственность, прислушивался ко всѣмъ звукамъ. Вонъ нянюка Стешка мать кличетъ, быковъ загнать, говорилъ онъ себѣ, а вонъ дядя Ерошка пѣсню поетъ. А вонъ это кто мамуку кричитъ? вдругъ спросилъ онъ себя, почувствовавъ какъ бы ужасъ, который мгновенно охватилъ его. — Ей Богу, это Марьяна кричитъ. — Дѣйствительно Марьяна стояла у самыхъ воротъ и кричала матери, что корова ушла, и что она боится идти искать ее въ поле.
— Чего боишься, дура, бѣги, я чай на канавѣ воду пьетъ, отвѣчала мать, авось бирюки[63] не съѣдятъ!
— Куда же я ночью одна побѣгу? она може на Терекъ ушла — гдѣ ее найдешь? отвѣчала Марьянка, но такимъ нерѣшительнымъ голосомъ, что Кирка былъ увѣренъ, она пойдетъ искать скотину, и дѣйствительно до его напряженного слуха скоро донеслись звуки, звуки скорыхъ легкихъ шаговъ и шуршанье женской рубахи по высокому бурьяну за станицей. —
Какъ ни хорошо видѣли даже въ темнотѣ маленькіе глаза Кирки, онъ въ темнотѣ не могъ разсмотрѣть ничего. Онъ снялъ папаху и прилегъ къ землѣ. Тогда на свѣтѣ мѣсяца ему ясно обозначилась черная стройная фигура дѣвки, которая съ хворостиной въ рукѣ, своей молодецкой походкой быстрыми шагами шла къ канавѣ. По походкѣ и по движенію ея руки, которой она била хворостиной по травѣ, видно было, что она считала себя одной. — На свѣтѣ мѣсяца, кромѣ фигуры дѣвки, Кирка подъ грушей около канавы увидалъ и корову. Какъ дикая кошка, онъ быстрыми большими шагами добѣжалъ до канавы, размахнувшись, также неслышно перескочилъ черезъ нее и прижался около груши.
— Вишь куда забрела, псё, псё! кричала Марьяна, забѣгая съ другой стороны.
Кирка рѣшился все сказать Марьянѣ. Онъ неподвижно стоялъ въ черной тѣни груши. Сердце стучало у него въ груди такъ сильно, что раздраженный чуткій слухъ, невольно ловившій всѣ окружающіе звуки, не разъ принималъ стукъ сердца въ груди за топотъ скотины, и онъ безпокойно оглядывался на бѣлѣющую въ 15 шагахъ отъ него корову, чтобы убѣдиться, что она не ушла отъ него. Онъ ждалъ.
9) Станица находилась въ полуверстѣ отъ Терека. Около самой рѣки росъ чистой непроходимой лѣсъ, камышъ и заброшенные сады старой станицы. Ближе къ новой станицѣ, были сады казаковъ, по которымъ для поливки были проведены большія и малыя канавы изъ Терека. —
Кирка ожидалъ Марьяну въ садахъ, на одной изъ такихъ канавъ. — Съ обѣихъ сторонъ 4-хъ аршинной канавы, въ которой быстро текла поднимающаяся изъ Терека холодная, мутно желтая вода, росли старыя груши, кизиль, яблони, карагачъ, дикiй виноградъ и ежевичникъ, которые одинъ сверху, другой снизу, оплетали всѣ эти деревья, составляя изъ нихъ непроходимую сплошную темнозеленую массу. Кое гдѣ только оставались небольшiя полянки, на которыхъ по наплывшему песку плелись вьющiяся растенiя. Было самое сочное время весны на Кавказѣ, гуща была непроходима, свѣжа и росиста. Надъ канавой вились мирiады комаровъ, въ чащахъ терновника и виноградника укладывались птицы, кричали фазаны, лягушки звенѣли, какая то любовная жизнь слышалась отовсюду, запахъ воды и одурѣвающей южной ночной растительности. Мѣсяцъ, прорываясь сквозь чащу, кое гдѣ клалъ свои свѣтлыя пятна, освѣщая бѣлую спину коровы, и клалъ черныя тѣни. Скотина, нетерпѣливо отмахиваясь хвостомъ отъ нуды и треща между терновниками, перебирала траву. Марьяна, подобравъ рубаху и высоко шагая по бурьяну, забѣгала ей отъ лѣса. — Поровнявшись съ грушей, она прiостановилась и внимательно стала вглядываться въ черную фигуру парня. —
Горячая кровь все сильнѣе и сильнѣе приливала къ головѣ и стучала въ сердцѣ Кирки. Онъ задыхаясь ожидалъ, что дѣвка пройдетъ мимо него и хотѣлъ броситься къ ней, но Марьяна остановилась и, спокойно подходя къ грушѣ мѣрными шагами, твердымъ голосомъ окликнула его.
— Это я, ничего, нянюка, сказалъ казакъ тихо, нерѣшительно выходя изъ тѣни и обдергивая черкеску. — Что, корову ищешь?
— Вишь чортъ проклятой, я думала абрекъ, напугалъ меня, сказала Марьянка и остановившись звонко засмѣялась чему то и стала шаркать по травѣ хворостиной. — Чего тутъ крадешься? —
Кирка молча подходилъ все ближе и ближе. — Марьянушка, сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ, что я тебѣ сказать хочу. — Право. Что жъ, все одно… и онъ взялъ ее за плечо. —
— Вишь разговоры нашелъ по ночамъ, сказала Марьяна; — корова уйдетъ. Псё! псё! и легко и весело прыгая и смѣясь чему то, забѣжала въ кусты, остановила корову и тихо пошла къ станицѣ. Кирка шелъ подлѣ нея молча. Марьяна вдругъ оглянулась и остановилась передъ нимъ: Ну что сказать хотѣлъ? Полуночникъ! и она опять засмѣялась. —
— Да что сказать хотѣлъ, отвѣчалъ Кирка, задыхаясь отъ волненiя. Что мнѣ сказать? ты сама все знаешь, нянюка; и ты надо мной не смѣйся, ей Богу, не смѣйся, потому что, ежели конечно твоя мамука по бѣдности моей согласья не дастъ, что-жъ все одно, ежели ты какъ прежде; а я, ей Богу, ужъ такъ тебя люблю, что, ей Богу, ну вотъ — дѣлай со мной, что хочешь. Только ты захоти, а то все одно. —
Марьяна молча нагнула голову и задумчиво рвала росистые листья груши.
Кирка становился смѣлѣй и одушевлялся. —
— Я совсѣмъ не человѣкъ сдѣлался, какой-то дуракъ сталъ и все отъ тебя. — Чтожъ, ежели я бѣденъ, все, коли ты захочешь, то будешь за мной. — Потому что я слову твоему вѣрю, помнишь, что въ садахъ говорила. — Ей Богу, Марьянушка, матушка, грѣхъ тебѣ будетъ, ты меня погубила. А ежели ты пойдешь за Терешку Игнаткинскаго, я не знаю, что надъ собой сдѣлаю, потому, ей Богу. — Марьянушка, я ничего сказать не могу: что хочешь со мной дѣлай. — И онъ взялъ ее за руки. —
— Слушай ты мои слова, Кирка, отвѣчала Марьяна, не вырывая рукъ, но отдаляя отъ себя молодого казака. — Ты меня знаешь, я съ ребятами шутить не умѣю, не такъ какъ Настька и другія дѣвки съ молодыхъ лѣтъ побочиновъ имѣютъ. Я этого не знаю, а я тебѣ все по душѣ скажу. — Вотъ что — ты меня, руки пусти — я сама все скажу. Я тебѣ прошлымъ лѣтомъ сказала, что за тебя замужъ пойду. Теперь время пришло. Иди самъ или мать пошли къ батькѣ, мамукѣ не говори. Ни за кѣмъ кромѣ за тобой я не буду. Вотъ тебѣ мое слово. Такъ и мамукѣ скажу. И слово будетъ крѣпко какъ камень.
— Ей Богу? право? Марьянушка? спросилъ Кирка, обнявъ ее. —
Марьяна тоже обняла его сильными руками и крѣпко прижалась къ нему. — Братецъ, голубчикъ ты мой! слабо проговорила она. Потомъ она быстро вырвалась отъ него и побѣжала къ станицѣ за коровой.
— Подожди часикъ, душенька, мамушка, что я сказать хотѣлъ, уговаривалъ ее шепотомъ молодой казакъ, слѣдуя за ней.
— Все сказали, ступай, чтобъ тебя не видали, а то опять убѣжитъ, прибавила она, указывая на корову, и смѣясь побѣжала за ней. —
Кирка долго слѣдилъ за ней до самыхъ воротъ и уговаривалъ, чтобъ она вернулась, но она ни разу не повернулась. Услыхавъ голосъ ея матери, которая встрѣтила у станицы дѣвку, Кирка остановился. Передъ нимъ прозрачно свѣтлѣла освѣщенная мѣсяцемъ росистая поляна. Изъ нея слышались свѣжіе звуки лягушекъ и перепеловъ и стрекозъ. Звуки эти были такіе же прозрачные, все говорило: туда, туда, въ наше царство луннаго свѣта и свѣжести. Кирка нѣсколько разъ снялъ и надѣлъ съ разгоряченной головы шапку, вдругъ повернулся и опять той же дорогой пустился черезъ канаву и загородку въ станицу на площадь. — Дѣвокъ уже оставалось мало на площади, всѣ расходились. Онъ гордо прошелъ мимо нихъ; Марьяны не было. Онъ взялъ за руку своего пріятеля Иляску и другихъ казаковъ и пошелъ ходить по станицѣ.
— Давайте пѣсни играть, ребята, сказалъ онъ и сильнымъ груднымъ теноромъ затянулъ старинную, выученную имъ отъ Ерошки пѣсню. Пѣсня говорила про стариннаго джигита казака, который ушелъ въ дальнія горы и тужитъ по своей родинѣ и по своей душенькѣ, которая за другого вышла замужъ. — Онъ прошелъ нѣсколько разъ мимо Марьянкинаго дома и въ темнотѣ слышалъ ея голосъ, говорившій съ матерью. Нѣсколько молодыхъ казаковъ присоединились къ пѣвцамъ и, взявшись за руки, долго въ лунномъ свѣтѣ ходили по станицѣ. — Заря совсѣмъ потухла. Полная луна свѣтло и высоко вошла на небо. Зажглись частыя звѣзды. Кое-гдѣ уже видны были только огни въ окнахъ. На всѣхъ дворахъ курились кизяки и около нихъ, спасаясь отъ комаровъ, пыхтѣла и поворачивалась бѣлѣющая скотина. Кое гдѣ въ избушкахъ слышалось заунывное пьяное пѣнье загулявшихъ казаковъ. Съ Терека несло свѣжестью и сильнымъ крѣпкимъ лѣснымъ запахомъ. Стройныя раины садовъ и камышевыя крыши хатъ поднимались въ ясное небо и ихъ черныя тѣни отчетливо ложились на сухой дорогѣ. Вдалекѣ чернѣли сады и лѣсъ. Иногда пѣсня казаковъ замолкала и слышался звонъ лягушекъ съ воды и слабые ночные звуки укладывающагося народа и шаги казаковъ въ тихой станицѣ. Потомъ снова заливались молодые веселые голоса и изо всѣхъ счастливо, бойко, дрожа звенѣлъ сильный голосъ разгулявшагося Кирки. —
Глава 2.
Сидѣнка.
Въ слѣдующее воскресенье дядя Ерошка сдержалъ свое слово. Онъ надѣлъ новый бешметъ и утромъ, еще не пьяный, пошелъ къ старику Илясу сватать Марьяну за своего сосѣда и роднаго Кирку. Старики усѣлись за столъ, баба принесла имъ вина и вышла подслушивать за дверью. Поговорили о временахъ, которыя будто и по урожаю и по нравственности людей все становились хуже и хуже. Дядя Ерошка, помолчавъ немного, всталъ и поклонился.
— Я къ тебѣ по дѣлу пришелъ, дѣдука Илясъ, сказалъ онъ, у тебя товаръ, у насъ купецъ — и онъ съ медлительной важностью въ движеніяхъ и рѣчи передалъ просьбу казака. Вообще Ерошка теперь былъ совсѣмъ другимъ человѣкомъ, чѣмъ въ праздникъ вечеромъ. Онъ былъ важно краснорѣчивъ и торжествененъ. — Онъ двигался медленно, говорилъ мѣрно и складно и большей частью божественно. Старуха, не смѣя принять участія въ бесѣдѣ стариковъ, только неодобрительно вздыхала за дверью на слова дяди Ерошки. Однако старикъ Илясъ, не перебивая, выслушалъ рѣчь дяди Ерошки, тоже всталъ, отблагодарилъ за честь и отвѣтилъ, что онъ за богатствомъ не гонится, что дочь его дѣвка взрослая и сама можетъ судить. Коли ей любъ женихъ, то можетъ идти замужъ и за Кирку. Но онъ прибавилъ, что время терпитъ и что хотя онъ ничего не знаетъ за молодымъ казакомъ, онъ не отдастъ дочь прежде, чѣмъ Кирка будетъ строевымъ казакомъ, т. е. соберетъ себѣ коня, сѣдло и все оружiе. А пока онъ хотѣлъ, чтобъ дѣло было въ тайнѣ.
— Легко ли, нищего сватать пришелъ, черная немочь! Николи не соберется, такой же голякъ, какъ и сватъ, проворчала старуха, не выдержавъ, когда старикъ проходилъ сѣни. — Вишь старый песъ!
— Спасибо, мамука, за ласку, сказалъ старикъ и съ этимъ отвѣтомъ онъ вышелъ отъ эсаула.