DCCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 13, §§ 5—7]

Путеольская усадьба, 26—29 октября 44 г.

5. Честнейший муж Долабелла⁴¹⁷⁷ — впрочем, когда я писал за столом во время второй перемены⁴¹⁷⁸, я узнал, что он приехал в Байи, — все-таки написал мне из формийской усадьбы (это письмо я получил, выйдя из бани), что он сделал все возможное для перевода долга. Он обвиняет Веттиена (он, разумеется, увиливает, как ведающий монетой⁴¹⁷⁹ ), но, по его словам, все дело на себя взял наш Сестий, тот подлинно честнейший муж и чрезвычайно расположенный ко мне. Но что, спрашиваю я, наконец, может сделать в этом деле Сестий, как не то же, что и любой из нас? Но если будет что-либо сверх ожидания, ты меня известишь. Если же, как я полагаю, дело потерянное, все-таки напишешь, и это не взволнует меня.

6. Я здесь философствую (в самом деле, что другое?), великолепно заканчиваю сочинение о должном⁴¹⁸⁰ и посвящаю его Цицерону. Ведь о чем другом отец напишет сыну? Затем другое. Что еще нужно? От этого пребывания вне дома останется труд. Думают, что Варрон приедет сегодня или завтра; я же тороплюсь в помпейскую усадьбу — не потому, чтобы что-либо было красивее этой местности, но там менее докучливы посетители. Но напиши, прошу, каково обвинение против Миртила (кару, слыхал я, он понес) и достаточно ли ясно, кем он подкуплен⁴¹⁸¹.

7. Когда я это пишу, я полагаю, что тебе только что доставлена моя речь⁴¹⁸². О, как я боюсь твоего мнения! Впрочем, какое значение имеет для меня речь, которая распространится только в случае восстановления государственного строя? Каковы мои надежды на это, не осмеливаюсь писать.