Глава XI. Тома угрызает совесть
Около полудня городок всполошила страшная новость. Телеграф, о котором тогда никто еще и не мечтал, для этого не потребовался; известие о ней перелетало от человека к человеку, от дома к дому, от одного скопления людей к другому со скоростью лишь не намного меньшей, чем телеграфная. И разумеется, директор школы распустил ее учеников — поступи он иначе, его никто в городке не понял бы.
Говорили, что рядом с убитым найден окровавленный нож, и что кто-то признал в нем нож Мэффа Поттера. Говорили также, что один загулявшийся допоздна горожанин наткнулся часов около двух ночи на Поттера, омывавшегося в ручье, и что тот немедля удрал — поведение странное и особенно в том, что касается омовения, каковое в круг привычек Поттера никогда не входило. А еще говорили, что весь город уже обшарили в поисках «убийцы» (широкая публика справляется со скрупулезным изучением улик и вынесением приговора очень быстро), однако найти Поттера не удалось. По всем уходящим от городка дорогам разослали верховых, а шериф «выразил уверенность» в том, что преступника схватят еще до наступления ночи.
Все население городка повлеклось к кладбищу. Сердечная мука Тома ослабла и он присоединился к процессии горожан, не потому, что не желал бы — в тысячу раз сильнее — отправиться куда-нибудь еще, но потому, что Тома притягивало к этому месту его ужасное, необъяснимое очарование. Достигнув страшной цели, он ужом проскользнул сквозь толпу и увидел зловещую картину. Тому казалось, что со времени, когда он побывал здесь в последний раз, прошло целое столетие. Кто-то ущипнул его за руку, и он, обернувшись, встретился глазами с Гекльберри. Оба мигом уставились в свою сторону каждый, гадая, не заметил ли кто, как они обменялись взглядами. Однако все вокруг переговаривались, не отрывая глаз от страшного зрелища.
— Бедняга!
— Несчастный молодой человек!
— Это послужит уроком грабителям могил!
— Мэффа Поттера за такое дело повесят, коли изловят!
Таковы были замечания наиболее частые, один только священник сказал:
— То был суд Божий, ибо длань Его простерлась сюда.
К этому времени Том уже дрожал с головы до пят, поскольку взгляд его наткнулся на каменное лицо Индейца Джо. Но вдруг толпа качнулась, забурлила и редкие голоса закричали:
— Вот он! Это он! Сам сюда идет!
— Кто? Кто? — вырвалось из двух десятков глоток.
— Мэфф Поттер!
— О, встал!
— Смотрите, поворачивает! Не упустите его!
Люди, сидевшие над головой Тома на ветвях деревьев, заверили всех, что Поттер и не пытается убежать, — он лишь принял вид смущенный и озадаченный.
— Адская наглость! — заявил кто-то. — Решил прийти сюда, чтобы спокойно полюбоваться на дело своих рук, не думал, небось, что тут такая компания собралась.
Наконец, толпа расступилась, из нее вышел шериф и всем напоказ схватил Поттера за руку. Лицо бедняги осунулось, в глазах светился владевший им страх. Когда же его подвели к убитому, он весь затрясся, точно в падучей, закрыл лицо ладонями и облился слезами.
— Не делал я этого, друзья, — рыдая, произнес он, — слово чести даю, не делал.
— А кто же тебя обвиняет? — осведомился чей-то внушительный голос.
Выстрел попал в цель, Поттер отнял от лица ладони и с трогательной безнадежностью заозирался вокруг. А увидев Индейца Джо, воскликнул:
— Эх, Индеец Джо, ты же пообещал, что никогда…
— Это твой нож? — спросил шериф, тыча ему в нос орудием убийства.
Поттер, наверное, упал бы, однако чьи-то руки подхватили его и мягко опустили на землю. И он сказал:
— Мне будто голос какой твердил, что, если я не вернусь и не заберу… — он содрогнулся, потом вяло махнул рукой, словно покоряясь неизбежному, и произнес: — Расскажи им, Джо, расскажи — чего уж теперь…
Гекльберри и Том, онемев и вытаращив глаза, слушали, как бессердечный лжец спокойно излагает свои измышления. Оба ждали, что на голову его вот-вот падет с чистого неба гром Господень, и гадали только, отчего эта кара так сильно задерживается. Когда же Индеец закончил, оставшись целым и невредимым, робкий порыв нарушить данную ими клятву и спасти несчастного, введенного в заблуждение пленника, увял и уничтожился, ибо мальчики со всей ясностью поняли, что Индеец продал душу Сатане, а попытки потягаться с обладателем силы, столь необъятной, могли привести лишь к последствиям самым роковым.
— Чего же ты не сбежал? Зачем сюда-то вернулся? — спросил кто-то.
— Не мог я… не мог, братцы, — простонал Поттер. — И хотел удрать, да ноги сами сюда привели.
И он зарыдал с новой силой.
Несколько минут спустя началось официальное дознание и Индеец Джо, присягнув, с прежним спокойствием повторил свой рассказ, и мальчики, так никаких громов и не дождавшиеся, окончательно уверились в том, что Джо запродался дьяволу. В итоге, Индеец обратился для них в самое интересное и зловещее существо, какое они когда-нибудь видели, мальчики вглядывались в него, как завороженные, и оторваться не могли. Про себя они решили следить за ним по ночам, когда им будет выпадать такая возможность, — а ну как удастся хоть краем глаза увидеть его устрашающего хозяина.
Индеец Джо помог поднять тело убитого и перенести его в повозку, при этом в дрогнувшей от ужаса толпе зашептали, что из раны выступило немного крови! Мальчики понадеялись было, что это счастливое обстоятельство направит всеобщие подозрения в правильную сторону, однако и тут их ждало разочарование, ибо далеко не один житель городка повторил:
— Так ведь до Мэффа Поттера от трупа всего фута три было.
Целую неделю после этого сон Тома нарушался и страшной тайной, и угрызениями совести, и как-то за завтраком Сид заявил:
— Из-за тебя, Том, я сегодня полночи заснуть не мог, все ты вертелся да во сне разговаривал.
Том побледнел и потупился.
— Это дурной знак, — сразу посерьезнев, сказала тетя Полли. — Что тебя мучает, Том?
— Да ничего. Я и сам не знаю.
Однако рука Тома задрожала так, что он расплескал кофе.
— И несешь ты какую-то ерунду, — продолжал Сид. — Прошлой ночью сказал вдруг: «Это кровь, это кровь, вот что это такое!» Много раз повторил. А потом: «Не мучайте меня так — я во всем признаюсь!» А в чем признаешься-то? А?
Перед глазами Тома все поплыло. Трудно даже представить, чем бы мог закончиться этот разговор, однако, на счастье Тома, озабоченное выражение сошло с лица тети Полли и она, сама того не ведая, спасла его, сказав:
— А! Это все то страшное убийство. Оно и мне каждую ночь снится. Иногда я даже вижу во сне, что я-то его и совершила.
Мэри сказала, что убийство и на нее подействовало подобным же образом. Сида услышанное, похоже, удовлетворило. Том постарался убраться из столовой под первым же благовидным предлогом и после целую неделю жаловался на зубную боль и стягивал себе на ночь челюсти тряпицей. Он так никогда и не узнал, что по ночам Сид наблюдал за ним и не раз сдвигал повязку и долгое время вслушивался, приподнявшись на локте, в лепет Тома, а после возвращал повязку на прежнее место. Постепенно растревоженный разум Тома успокоился, а зубная боль надоела ему и получила отставку. Если Сиду и удалось вывести что-либо из бессвязного бормотания Тома, выводы эти он держал при себе.
Товарищи по школе увлеклись в это время судебными дознаниями причин, по которым издыхала та или иная из находимых ими кошек, и Тому казалось, что это никогда Том никогда не набивался на таких дознаниях в коронеры, хотя прежде норовил играть во всех детских затеях самую видную роль; он даже свидетелем ни разу не выступил, отметил Сид, что также было странно; не миновало внимания Сида и то обстоятельство, что Том относился к этим расследованиям с явным отвращением и старался, как только мог, уклониться от участия в них. Сид дивился, но молчал. Впрочем, в конце концов, дознания вышли из моды и перестали терзать совесть Тома.
В это печальное время Том каждые день-два приходил, улучив время, к зарешеченному окошку маленькой городской тюрьмы и передавал сквозь него «убийце» утешительные подношения — любые, какими ему удавалось разжиться. Тюрьмой городку служила жалкая кирпичная лачуга, стоявшая на окраинном болоте, держать у нее охрану городок позволить себе не мог — да и то сказать, большую часть времени она пустовала. Подношения же эти очень и очень помогали Тому утихомиривать его назойливую совесть.
У жителей городка прямо-таки руки чесались вывалять Индейца Джо в смоле и перьях и прокатить на шесте — в наказание за то, что он вытащил из могилы покойника, — однако Индеец наводил на всех такой страх, что никого, пожелавшего возглавить это предприятие, не сыскалось, и от мысли, действительно очень дельной, пришлось отказаться. Показания свои Джо оба раза начинал прямо с драки, опуская предварившее ее разорение могилы, и потому всем представлялось разумным не доводить пока это дело до суда общества.