21
Фаддей ехал на извозчике и поглядывал по обеим сторонам Невского проспекта.
Наконец он увидел знакомого. По Невскому шел Петя Каратыгин. Он остановил извозчика и помахал ему. Петя, однако, не подходил. С некоторых пор он чувствовал свое значение. Водевиль его ставился на Большом театре.
– Подумаешь, – сказал Фаддей, – фанаберия и фордыбачество такое, что боже оборони.
Он слез с извозчика и велел подождать.
– Петр Андреевич, знаешь новость: Александр Сергеевич женится. Как же, как же, на княжне, на Чавчавадзевой. Красавица писаная, получил известие.
Он сел на извозчика и поехал дальше.
Петя Каратыгин посмотрел с удивлением ему вслед, и Фаддей, заверяя, опять помахал ему ручкой. Петя шел по Невскому проспекту и не знал, что ему делать с новостью.
Наконец у Мойки он встретил своего старого товарища, Григорьева 2-го, выжигу и пьяницу, который раньше ему покровительствовал.
– Знаешь новость? – сказал он. – Грибоедов-то женится на княжне Цицадзовой. Губа не дура. Ей-богу, только что получил письмо.
Григорьев 2-й зашел в кофейню Лоредо и съел два пирожка. Увидев знакомого кавалергарда, он спросил:
– Что тебя, братец, не видно? Маршируешь все?
– Да нет, так, – сказал что-то такое кавалергард.
– То-то, что так. А ты слыхал, Грибоедов женится? Только что из первых рук. На княжне Цициановой.
Кавалергард пошел, бряцая шпорами, и окликнул молодого офицера:
– Ты куда?
– В Летний.
– Я с тобой. Ты, кажется, родственник Цициановым? Тетка офицера была свойственницей старой княгине Цициановой, жившей в Москве.
– Ну?
– Грибоедов женится на Цициановой.
– А!
Молодой Родофиникин остановился с офицерами и тоже узнал о Цициановой. Вечером Фаддей в театре подошел к Катеньке Телешовой, поцеловал ручку и сообщил.
– Знаю уже, – сказала Катя сурово, – слыхала. Пусть женится. Я ему счастья желаю.
Надулась и повернула Фаддею такие плечи, что ему захотелось их поцеловать.
Вечером же старый Родофиникин сообщил Нессельроду, что следует немедля послать высочайшее повеление Грибоедову ехать в Персию. Нессельрод согласился. Сели играть в бостон.
Ночью, когда Фаддей вернулся домой и хотел рассказать Леночке, она лежала носом к стене и, казалось бы, спала. Он покашлял, повздыхал и, когда она обернулась, рассказал ей.
Но она не спала и сказала даже с некоторым негодованием:
– Ты ничего не понимаешь. Александр Сергеевич не создан для семейной жизни. Das ist doch unmöglich. Это завяжет его, и он больше не будет писать комедию.
– Ну да, завяжет, – сказал Фаддей, немного смутясь, – не на того наскочила. Он такую еще штуку напишет, что…
Фаддей посмотрел испуганными глазами.
– Вот что он напишет. А не комедию.
Потом, стаскивая сапоги, он сказал примирительно:
– Говорят, Пушкин на Кавказ просился. За вдохновением. Или в картишки поиграть. В долгах по горло сидит. Только нашего не перешибет, шалишь. Про фонтаны во второй раз не напишешь. Баста.
Но когда он влез под одеяло и простер свои руки к Леночке, оказалось, что она уже спит мертвым сном и холодна, как статуя в Летнем саду.