5
Лунный свет падал на черные листья, а из окна влюбленного молодого в галстуке человека, который не мог быть не кем иным, как коллежским асессором, – падал другой, теплый желтый свет на улицу. Это был тот самый глупый лунный свет, который воспевали толпы поэтов и над которым он вдоволь посмеялся. Асессор влюблен и поет самые плоские романсы.
Но вступив в эту полосу света, Грибоедов вздохнул и понурился. Асессорский свет был теплый, желтый, мигал и колебался, ветер задувал свечу. Что же за власть, за враждебное пространство опять отделило его от глупого, смешного, радостного до слез асессорского света?
Навсегда ли отягчело над ним его же неуклюжее и со зла сказанное слово: горе от ума?
Откуда этот холод, пустой ветерок между ним и другими людьми?
Он вышел из полосы света.
Двое шли перед ним и тихо разговаривали.
Он не обогнал их. Медленно шел он за ними, благословляя человеческие спины, мягкого и сырого в полумраке цвета. Случайные люди на улице, случайные спины прохожих, – благословение вам!
Он услышал тихий разговор.
– Когда вы еще, милый мой, женитесь, а десять тысяч придется вам, хоть в сроки, уплатить. Я тоже ведь разоряться не могу. Да и женитесь ли еще?
Это говорила спина пошире и пониже, голосом откупщика Иванова. Невозможным голосом отвечала другая, гибкая, голосом узким, свистящим и ложным:
– Это наверное, это обещали. Мсьё Иваноф, еще два месяца. В последнее время мне очень, очень…
(И какая сила убеждения была в слове: очень)
– …везет в игре.
– Но вас, милейший мой, я слыхал, уже здесь и бивали… Гибкая спина был грек Севиньи.
Грибоедов остановился. Мертвая зеленая ветка была в уровень с его головой. Сквозь нее был виден кусок неба и звезды, странные, как нравственный закон.