6
За ужином Грибоедов засмотрелся на лысый сыр и вдруг ткнул в него пальцем.
– Вот тебе Фаддей.
– Но ведь он поэт, ты говорил.
«Ты» она говорила еще робко. Он все-таки был ее учитель – сначала в музыке, а потом в Овидиевой науке.
– Фаддей? О да, да, он истинный поэт. Со слезой.
Что теперь делает Фаддей? Но, боже мой, он тоже ужинает. И, может быть, такой же сыр стоит у него на столе. О чем говорит он теперь, никак не представишь, но толстые губы шлепают. Катя, может быть, танцует. Он придвинул козье молоко и отставил его с отвращением. Молоко было сладкое, персиянское. Эх, Катя, Катя.
– А Пушкин похож на свои портреты?
– И да, и нет.
– Лучше или хуже?
Ну как ей объяснить, каков Пушкин?
– Он очень быстрый, прыгает, и вдруг холоден и вежлив. И тогда говорит комплименты и дерзости, как француз. Вообще он человек светский, любит блистать. Может быть, добрый человек. Но я его близко не знаю.
Нина очень внимательно слушает о Пушкине.
– Папа переводил его стихи.
И она прочла ему грузинское стихотворение, которое оказалось пушкинской элегией: «Мечты, мечты, где ваша сладость…» Он этой элегии не любил.
Он знакомил ее заочно со своими знакомыми. Она мало знала о его жизни.
Ей очень нравился ташаххюс: эриванские ханы, склоняющиеся перед Грибоедовым.
В существенном она была еще девочкой, даже девчонкой. Она взбиралась на диван, поджимала под себя ноги и неподвижно разглядывала Грибоедова. Ее правый глаз начинал немного косить. Сидение кончалось изумлением:
– Как это все случилось? Где я, что и с кем? Тут уж она протягивала к нему руки:
– Будем век жить, не умрем никогда.
Ей шел шестнадцатый год, Грибоедов был вдвое старше. Один день у нее было одно лицо, другой – другое. Она менялась у него на глазах, росла еще. Большая темноглазая девочка.