КНИГА IV
Об умеренности
1. Предисловие. Перейдем теперь к самой здоровой части души, умеренности, которая удерживает наш разум от безрассудства. Получается, что именно это качество избегает укуса порицания и вызывает чрезвычайную благосклонность. Попробуем проверить его действие на знаменитых мужах.
1.1. Начнем с колыбели высочайшей магистратуры. Публий Валерий получил прозвище Публикола из-за уважения к величию народа. После изгнания царей он сосредоточил в себе всю их власть и все знаки отличия под титулом консула. Ненавистное чванство магистратов он свел к терпимому уровню, удалил топоры из фасций и заставил склонять их перед народным собранием. Численность последнего он наполовину сократил и взял себе в коллеги Спурия Лукреция, которому и передал фасции, обозначив его превосходство, поскольку тот был старше по возрасту. Он внедрил закон в центуриатные комиции, чтобы никакой магистрат вопреки провокации[258]…Вопреки провокации… — под лат. provo-catio ad populum понималась апелляция гражданина против решения магистрата. не смог бы засечь или казнить римского гражданина. Даровав обществу свободу, он постепенно свел на нет собственную власть. И по сути опустошил свой дом, казавшийся крепостью. Но разве мы не знаем, что чем ниже пал его дом, тем выше была его слава?
1.2. Неохотно распростившись с Публиколой, перейдем теперь к Фурию Камиллу. Его переход от бесчестия к высшей власти был чрезвычайно скромным. Будучи изгнанником в Ардее, когда Город был захвачен галлами, он пришел на помощь согражданам в Вейи в качестве командующего войском только тогда, когда убедился, что его назначение диктатором состоялось в строгом соответствии с законом. Блистательным был вейянский триумф Камилла, блистательна его победа над галлами, но еще более удивительно его промедление. Ибо сложнее одолеть себя, нежели врага…[259]Ср.: Ливий, V.46.11 и след.
1.3. В умеренности с Камиллом можно сравнить Марция Рутила Цензорина. Его второй раз избрали цензором, и он увлек собрание пламенной речью по поводу того, что нельзя дважды занимать эту должность, поскольку наши предки недаром сократили ее срок в силу ее величия. Обе стороны поступили верно: и Цензорин, и народ. Первый скромно пожелал второму вверить себя власти, второй доверился скромному мужу.[260]Ср.: Плутарх. Гай Марций, 1. Цензорин в данном случае убедил сограждан соблюдать закон, согласно которому один человек не мог дважды избираться цензором.
1.4. А вот что сделал консул Луций Квинкций Цинциннат. Отцы-сенаторы решили продлить его полномочия не только из-за его исключительных заслуг, но также и потому, что народ предложил избрать на следующий год тех же самых трибунов. И то и другое было незаконным, поэтому Цинциннат немедленно умерил пыл сената, а трибунов убедил последовать его умеренному примеру. Вот так он и стал причиной самого строгого порядка, а народ уберегся от цензорской проверки и противозакония.[261]Ср.: Ливий, III.21.
1.5. Фабий Максим однажды задумался над тем, что сам отправлял консульство пять раз и очень часто занимали этот пост его отец, дед, прадед, его предки. И вот когда его сын уже избирался на консульство со всеобщего согласия, он убедил народ освободить его род от этой чести, не потому, что сомневался в достоинствах сына — тот был человек высоких качеств, — но потому, что величайшая власть не может быть дарована лишь одной семье. Что же может быть действеннее и мощнее, нежели эта умеренность, превзошедшая даже отцовское чувство и ставшая на деле самой могущественной?
1.6. У наших предков не вполне хватило ума заслуженно вознаградить Сципиона Африканского Старшего, поэтому они постарались украсить его соответствующими знаками отличия. Они пожелали воздвигнуть ему статуи в комициях, на рострах, в курии, в святилище Юпитера Лучшего и Величайшего, пожелали также узреть его изображение в пышных триумфальных одеждах на капитолийских подушках, наконец, возжелали ему пожизненного консульства и вечного диктаторства. И неизвестно, отчего он больше страдал: от решения народа или сената, он, великий человек, отказывающийся от почестей, которых заслуживал.
Ту же силу ума он проявил в сенате, когда защищался по делу Ганнибала. От соотечественников последнего прибыли послы, обвинившие Сципиона в том, что тот сеет между ними распрю. Он же всего лишь добавил, что негоже отцам-сенаторам вмешиваться в дела карфагенян. И своей глубокой скромностью содействовал тому, чтобы обеспечить существование одной стороне и достоинство — другой, оставаясь в то же время противником обеих вплоть до окончания войны.[262]Ср.: Ливий, XXXVIII.56.11–56.13. История с Ганнибалом — 195 г. до н. э. Там же, XXXIII.47.3. Речь идет о доносе карфагенян на Ганнибала, который Сципион отверг, указав, что «не подобает народу римскому подписываться под обвинениями, исходящими от ненавистников Ганнибала».
Битва при Заме
Вольная копия с гравюры Корнелиса Корта "Битва при Заме" (1567)
Неизвестный римский мастер
Последняя треть XVI века
Холст, масло
144х209 см.
Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Москва, Россия
1.7. А вот Марк Марцелл был первым, доказавшим, что Ганнибала можно победить, а Сиракузы взять. Он был консулом в четвертый раз, когда в Рим прибыли сицилийцы с жалобой на него. Он не стал ничего сообщать в сенат, поскольку его коллега Валерий Левин отсутствовал, а он опасался, что сицилийцы в таком случае не проявят должной отваги. Когда же Валерий возвратился, Марцелл по собственному почину ввел их в сенат и терпеливо выслушивал их жалобы на него. Более того, когда Левин приказал им выйти, он убедил их остаться, пока защищал себя, а когда дело закончилось, последовал за ними, чтобы сенат более свободно выдал свое решение. Жалобщиков осудили, а Марцелл милостиво принял их прошения, словно бы от клиентов. Находясь на вершине, обративший Сицилию в провинцию, он отдал всю славу коллеге. Невозможно выбрать похвалу Марцеллу, раз он сам проложил новые грани терпимости в отношении союзников.[263]210 г. до н. э. Ср.: Ливий, XXVI.26.5-269.
1.8. А как великолепно поступил Тиберий Гракх! Будучи народным трибуном, он находился в состоянии открытой вражды со Сципионами, Африканским и Азиатским. Последний не сумел дать обеспечение займа и на этом основании по приказу консула был заключен в тюрьму. Тогда Гракх обратился к коллегии трибунов, но никто не согласился вмешаться в это дело, и он обнародовал собственное решение. Никто не сомневался, что он проявит ненависть к Сципионам. Но Гракх для начала поклялся, что не намерен возобновлять дружеские отношения со Сципионами, а затем прочел следующее. Поскольку Луций Корнелий Сципион в день своего триумфа провел перед колесницей вражеских полководцев, а потом заключил их в тюрьму, то недостойно и чуждо величию республики, если с ним поступят так же. И он, Гракх, не дает на это свое согласие. После этого римский народ осознал, что Гракх опроверг общее мнение, и приветствовал его терпение надлежащей похвалой.[264]Возможно, 184 г. до н. э.
1.9. Гай Клавдий Нерон тоже может рассматриваться как пример исключительной умеренности.
Славу победы над Гасдрубалом он разделил с Ливием Салинатором. Тем не менее он предпочел следовать за триумфальной колесницей Салинатора верхом, но не стать триумфатором самому: хотя сенат и даровал ему такое право, все же победное сражение состоялось в провинции, которой управлял Салинатор. Это был триумф без колесницы, но еще более блистательный, потому что одному воздали за победу, другому за умеренность.[265]207 г. до н. э. Ср.: Ливий, XXVIII.9.9–9.11.
1.10. Не дает умолчать о себе и молодой Сципион Африканский. Будучи цензором, он как-то заканчивал составление списков во время солитаврилий. Писец прочитал по общественным табличкам надлежащую молитву, прося богов улучшить и укрепить государство римского народа. «Оно уже стало великим, — сказал Сципион, — поэтому я молю богов сохранить его в безопасности и в вечности». И приказал соответствующим образом исправить запись молитвы. И с тех пор цензоры, заканчивая списки, использовали именно эту исправленную молитву. Потому что он мудро заключил: о прирастании римской империи следовало просить в те времена, когда триумф испрашивали у седьмого милевого камня, а народ, владеющий большей частью круга земель, должен ревностно стремиться к большему и всеобъемлющему счастью, если он не теряет ничего из того, чем уже владеет.
И столь же ярко раскрылась его цензорская умеренность у трибунала. Он проверял центурии всадников, и перед ним предстал Гай Лициний Сакердот. И Сципион сказал, что знает о его клятвопреступлении, и добавил, что если кто пожелает обвинить Сакердота, то он готов выступить в качестве свидетеля. Однако никто не взялся за это дело. «Веди коня дальше, Сакердот, — сказал Сципион, — и будь свободен от цензорского клейма. Не должен я принимать в тебе участия ни как обвинитель, ни как свидетель».[266]Солитаврилии — лат. solitaurilia или suovetaurilia, жертвоприношение из свиньи (sus), овцы (ovis) и быка (taurus). Цензура Сципиона Эмилиана— 142 г. до н. э… Смотр конницы происходил на форуме. Выражение «веди коня дальше» (traducere equum) означало, что всадник остается на службе. История изложена также Цицероном (Речь в защиту Клуенция, 134).
1.11. Это душевное равновесие отмечено также и в Квинте Сцеволе, знаменитейшем муже. Его призвали в суд свидетельствовать против обвиняемого, а он дал показания против жертв обвиняемого. А выходя, добавил, что ему бы поверили, если бы и все дали такие же показания; когда человека осуждают на основании только лишь одного свидетельства, то это создает самый дурной пример. То есть он выказал уважение к собственной вере и дал совет, как поступать в интересах общественного блага.
1.12. Понимаю, что значили высказывания и деяния этих мужей, и понимаю, что облек рассказы о них в узкий круг речи. Хотел бы я в кратком виде изложить многочисленные рассказы о величии, но перо мое в окружении нескончаемого количества людей и дел не в состоянии представить и то и другое. А потому я ограничусь лишь записями. Вот и два Метелла, Македонский и Нумидийский, величайшее украшение нашей отчизны, заслуживают того, чтобы рассказать о них вместе.
Метелл Македонский резко поссорился со Сципионом Африканским, и их разногласия, проистекавшие из соперничества в доблестях, привели к тяжелой, ставшей широко известной вражде. Тем не менее, когда Метелл узнал, что Сципион погиб и его оплакивают, он ринулся на публику с сокрушенным лицом и вскричал прерывистым голосом: «Сбегайтесь, граждане, сбегайтесь! Стены нашего города рушатся! Нечестивая сила захватила Сципиона Африканского, пока он покоился в родных пенатах!» О, республика, столь несчастная из-за смерти Африканского, но счастливая из-за слез Македонского, достойного человека и гражданина! В одно и то же время ты увидела, какого вождя потеряла и какого нового вождя обретаешь. А он еще велел своим сыновьям подставить плечи под носилки и к этой похоронной чести добавил лишь, что в будущем едва им удастся выполнить ту же обязанность по отношению к какому-либо великому человеку. Куда улетучились все пререкания в курии? Куда девались все споры на рострах? Где облаченные в тоги сражения великих граждан и полководцев?[267]129 г. до н. э. Ср.: Плутарх. Моралии, 202А …Облаченные в тоги сражения… — имеются в виду гражданские распри. Все они были стерты умеренностью, заслужившей глубочайшее уважение.
Публий Корнелий Сципион Африканский
Бюст. Черный базальт.
I век до н. э.
Галерея Уффици, Флоренция, Италия
1.13. Метелл Нумидийский, изгнанный из страны из-за интриг партии популяров, стал жить в Азии. Случилось так, что он смотрел игры в Траллах, когда ему принесли письмо, в котором говорилось, что подавляющим большинством голосов сената и народа ему даровано право возвратиться в Рим. Он не покинул театр, пока не окончилось представление, и не выдал ничем своей радости тем, кто сидели с ним рядом, но сокрыл в себе это великое счастье. И в процветании, и в несчастье он всегда сохранял спокойствие духа благодаря умеренности.[268]98 г. до н. э.
1.14. Столь многие семьи заслуживают похвалы, но Катон Младший не даст затеряться в молчании имени Порциев, поскольку едва кто разделит с ним его славу. Он оставил совсем не малый признак величайшей терпимости. Деньги киприотов он доставил в Рим в целости и сохранности. В знак признательности за эту услугу сенат постановил, чтобы ему была предоставлена чрезвычайная претура, что противоречило установленному порядку. Он же не дал этому свершиться и заверил всех, что недостойно, когда эта привилегия даруется только ему, но никому другому. И чтобы это новшество не связывалось с ним, он предпочел участвовать в законных выборах в комициях на Марсовом поле, чем принять такой дар от сената.[269]По Плутарху (Катон Младший, 39), сенат в дополнение к чрезвычайной претуре предоставил ему право «появляться на зрелищах в тоге с пурпурной каймой».
1.15. Поскольку я собираюсь обратиться к иноземным примерам, чувствую, как берет меня за руку Марк Бибул, занимавший самую высокую должность. Когда он жил в провинции Сирия, то услышал, что два его сына выдающихся способностей были убиты в Египте воинами Габиния. Царица Клеопатра прислала ему этих убийц в цепях, чтобы он смог отомстить за свою тяжелейшую утрату. Более глубокого утешения для скорбящего и представить нельзя. Но он, смирив свою скорбь терпимостью, немедленно приказал вернуть палачей его плоти и крови назад к Клеопатре невредимыми, заметив, что правом наказания обладает сенат, но не он.[270]50 г. до н. э. Ср.: Цицерон. Письма к Аттику, 6.5.3. См. также: Цезарь. Записки о гражданской войне, III. 110.6.