О дружбе
7. Предисловие. Теперь давайте обратимся к узам дружбы, могущественным и стойким, не уступающим силам кровного родства, но даже более верным и надежным, чем последние, ибо те образуются по случаю рождения, случайно, а первые возникают на основе твердой уверенности. Скорее можно безответственно избегнуть родственных уз, нежели дружеских, поскольку первое не обязательно попадает под законное обвинение, а второе как раз открыто для такого обвинения. По-настоящему верные друзья познаются в тревожные времена, когда всякое благодеяние исходит от устойчивой доброй воли. Культ счастья скорее обязан лести, чем глубокому уважению: всегда люди думают, как бы больше извлечь, чем потратить. Больше того, люди с разбитыми судьбами больше нуждаются во внимании друзей для защиты или утешения. Счастливые и процветающие деяния, подкрепленные божественной помощью, особенно не нуждаются в человечности. Поэтому и память потомства скорее связана с теми, кто не отвернулся от изменчивых судеб своих друзей, чем с теми, кто продолжал наслаждаться счастьем жизни. Кто помнит друзей Сарданапала? А Ореста знают все, причем более потому, что другом его был Пилад, а не потому, что отец его Агамемнон. Дружба первого совершенно погрязла в удовольствиях и роскоши, а дружба вторых в тяжелых и жестоких условиях стала примером утешения в страданиях. Но почему это я начинаю с внешних дел, ведь есть и наши примеры.[329]Сарданапал — 40-й по счету и последний царь Ассирии, прославившийся своей исключительной роскошью и тягой к наслаждениям, предававшийся безудержным пирушкам, как правило в компании евнухов. Миф о неразлучных друзьях Оресте и Пиладе стал основой трагедий Эсхила («Орестея»), Софокла («Электра»), Еврипида («Орест», «Электра», «Ифигения в Тавриде»).
7.1. Тиберий Гракх заслуженно считался врагом отечества, ибо власть свою поставил над общим благом. Но какое постоянство он показал в дружбе, даже с учетом его неправедного решения по поводу Гая Блоссия из Кум, достойно рассмотрения. Объявленный врагом, приговоренный к смерти, лишенный похоронных почестей, он не утратил уважения Блоссия. Сенат назначил консулов Рупилия и Лената ответственными за наказание сторонников Тиберия по обычаю предков. Тогда Блоссий пришел к Лелию, чьими советами обычно пользовались консулы, чтобы просить прощения за содеянное, ссылаясь в свое оправдание на дружбу. Тот спросил: «Ну а если бы Гракх велел тебе поджечь храм Юпитера Лучшего и Величайшего, ты бы подчинился, исходя из дружбы, о которой так много говоришь?» Блоссий ответил: «Гракх никогда не приказал бы такого». И это еще не все: он отважился защищать характер Гракха в присутствии всего сената. Но то, что последовало, оказалось еще отважнее и опаснее. Придавленный обвинениями Лелия, он продолжал держаться твердо и признался наконец, что сделал бы все, что повелел Гракх. А придержи он язык, кто бы счел его преступником? И кто бы не назвал его вполне разумным, если бы он отвечал лишь то, что нужно? Но Блоссий не стал защищать свою жизнь почетным молчанием или разумными речами, потому что не хотел, чтобы стерлась память о несчастливой дружбе.[330]132 г. до н. э. …Наказание… по обычаю предков… — древнее наказание за отцеубийство, считавшееся самым страшным из преступлений: осужденного зашивали в мешок с ядовитыми змеями. Рассказ о Блоссии, философе-стоике, см. у Плутарха (Тиберий и Гай Гракхи, 20 и след.). Ему удалось бежать в Азию к царю Аристонику. В 130 г. он покончил с собой после поражения Аристоника. Ср.: Цицерон. О старости, 37.
7.2. В той же семье встречаем примеры крепкого постоянства в дружбе. Когда Гай Гракх был сражен и оказался беспомощным, когда отвернулась от него судьба и раскрыли его заговор, только два друга, Помпоний и Леторий, пришли к нему на помощь и закрыли его своими телами от летящих со всех сторон копий. Чтобы облегчить ему бегство, Помпоний на какое-то время устроил беспорядочную потасовку у Тройных ворот и уже не смог оттуда выбраться. Изнуренный многочисленными ранами, он погиб, я думаю, неохотно уступив смерти.
А что до Летория, он встал у Сублидийского моста и мужественно и горячо защищал его до перехода Гракха, а затем, сломленный превосходящими силами, пронзил себя мечом и бросился в Тибр, напомнив тем самым подвиг Горация Коклеса, то есть к простой дружбе добавились преданность отчизне и добровольная гибель. И какими замечательными воинами стали бы Гракхи, последуй они стопами отца или деда по матери!
А с каким чувством, с какой решимостью помогли им в их трофеях и триумфах за неправедное дело их верные спутники Блоссий, Помпоний и Леторий! Следуя дружбе, они подчинились зловещим ауспициям, но их примеры чем несчастнее, тем убедительнее.[331]121 г. до н. э. О Помпонии см. у Веллея Патеркула (II.6.6.). Здесь с Коклесом сравнивается именно он. См. также: Максим, III. 2.1. Сублицийский мост — самый древний в Риме, построенный в честь подвига Коклеса. Дед по матери — Сципион Старший. Ср.: Плутарх. Тиберий и Гай Гракхи, 36–37.
Скульптура «Братья Гракхи»
Эжен Гийом
1853 или 1847–1848 гг.
Бронза
Музей Орсе, Париж, Франция
7.3. Луций Регин, если бы судили его по общественным установлениям, достоин был бы растерзания у потомства, но если судить его по законам дружбы, он должен быть удостоен величайшей похвалы. Будучи народным трибуном и подчиняясь правилам старинной и тесной дружбы, он освободил из-под стражи Цепиона, который нес ответственность за наше поражение от кимвров и тевтонов.[332]Квинт Сервилий Цепион был консулом во время войны с кимврами, от которых потерпел поражение в 105 г. до н. э. И был Регин ему другом до такой степени, что даже сопровождал его в изгнание. О дружба, велика и необорима твоя власть! С одной стороны — рука республики, с другой — твоя рука тянет Регина за собой. Государство обеспечивало его неприкосновенность, а ты, хотя и мягко, приговорила его к изгнанию. И он выбрал наказание, а не служение.
7.4. Твой случай достоин удивления, но то, что последует, еще более похвально. Вот до чего довело Волумния его преданность другу без всякого вреда для республики. Происходивший из сословия всадников, он покровительствовал Марку Лукуллу и дружил с ним. Когда Марк Антоний казнил Лукулла как приспешника Брута и Кассия, Волумний, который мог спастись бегством, остался верным своему бездыханному другу, непрестанно оплакивал его и стенал, как будто бы он сам был причиной его смерти. Столь исключительная и продолжительная скорбь вызвала внимание Антония, и Волумния привели к нему. Глядя прямо ему в глаза, Волумний сказал: «Император, прикажи умертвить меня рядом с Лукуллом и немедленно, ибо после его смерти я жить не в силах, поскольку считаю себя ответственным за то, что склонил его к неправедному делу». Что крепче этой доброй воли? Он избавил своего мертвого друга от ненависти, предложил заплатить собственной жизнью за его провинность и состраданием по отношению к нему привлек враждебность к себе. Антоний не протестовал. Тогда Волумний, уже уходя, исступленно поцеловал правую руку Лукулла, возложил на грудь его отрубленную голову и подставил шею мечу победителя. И пусть Греция рассказывает о Тесее, как он вверил себя царству отца Диктиса в поддержку незаконной любви Пирифоя, — сказку, которую рассказывают лжецы, а слушают глупцы. Смешанная кровь друзей, раны за ранами, смерть за смертью — вот настоящие свидетельства римской дружбы, а это — чудовищная ложь, сочиненная склонным к обману народом.[333]Рассказ нигде более не встречается …Пусть Греция рассказывает… — Максим здесь не совсем внятен. Диктис, или Дитис (как в тексте) был братом Полидекта, царя острова Серифа. Он спас от смерти аргосскую царевну Данаю и ее сына Персея, отцом которого был сам Зевс. Царь лапифов (племени гигантов) Пирифой пытался похитить Персефону, и его лучший друг Тесей помогал ему в этом, за что оба были наказаны (позднее Тесея освободил Геракл). Эта пара друзей прославилась также похищением двенадцатилетней Елены (Аполлодор, III.10.7) и царицы амазонок Антиопы (Павсаний, 1.2.1). Видимо, для Максима это — пример неправедной дружбы.
7.5. И Луций Петроний достоин похвалы в данном случае. Доверившись культу дружбы, он заслужил равную славу. Рожденный в семье низкого сословия, он затем достиг звания всадника и, благодаря Публию Целию, добился значительных успехов в военной службе. Но Судьба пожелала, чтобы свой благородный дух он выказал не в счастливой жизни, но в жестоких обстоятельствах. Консул Октавий поставил Целия во главе Плацентии.
Когда город был захвачен войсками Цинны, Целий, уже старый и больной человек, чтобы избегнуть плена, припал, прося о помощи, к правой руке Петрония, чтобы тот помог ему уйти из жизни. Петроний тщетно убеждал его отказаться от этого намерения, но в конечном итоге, поскольку тот настаивал, убил его, а потом к его телу добавил собственное, ибо не смог пережить смерть человека, которому был обязан каждой ступенью своего восхождения. Вот так к общему концу одного привело чувство стыда, а другого — благочестие.[334]87 г. до н. э. Ср.: Плиний Старший. Естественная история, VIII.144; Плутарх. Моралии, 969С.
7.6. С Петронием можно сравнить и Сервия Теренция, хотя судьба и не дала ему возможности умереть за друга так, как он того хотел. Его следует судить по его намерению, но не по провалу, ибо он сделал все, от него зависящее, чтобы погибнуть самому и чтобы Децим Брут избежал смертельной опасности. Спасаясь бегством из Мутины, Брут узнал, что Антоний послал всадников убить его. Он попытался укрыться в темном месте, спасаясь от возмездия, но был настигнут. Тогда Теренций прикинулся Брутом и, верный своей лжи, подставил себя под удар всадников. Однако Фурий, поклявшийся отомстить Бруту, узнал Теренция, так что он не смог своей смертью воспрепятствовать наказанию друга. Так вот, по прихоти Фортуны, он выжил.[335]43 г. до н. э. Теренций и Фурий встречаются только в этом рассказе. У Плутарха (Брут, 50) выведен некий Луцилий, выдавший себя за Брута: его доставили в лагерь к Антонию, который привлек его на свою сторону.
7.7. От этого устрашающего и тяжелого лика дружбы перейдем теперь к радостному и безмятежному. Вспомним те виды дружбы — со слезами, стенаниями, убийствами — и поместим ее теперь в места, более подходящие для счастья, — благоприятные, честные, изобилующие яркими подвигами. Выведем дружбу из темных святилищ и обратимся к Дециму Лелию[336]Какой именно Децим Лелий имеется в виду, неясно. В эпоху ранней империи один такой Лелий был современником Максима. и Марку Агриппе, которые их верными душами и ведомые добрыми предсказаниями, пусть станут вашими друзьями, один — величайший из людей, другой — величайший из богов. И чем, следуя за ними, выставлять на обозрение царственные примеры настоящей преданности, давайте лучше насаждать законы дружбы более счастливо и с большим религиозным рвением и выведем их на свет как счастливое сообщество друзей: с их преисполненными постоянства душами, с усердными общественными обязанностями, с непобедимым спокойствием, заботой о благочестии, а также о достоинстве и благополучии друзей и о тех самых насыщенных плодах, которые пожнет их возраст.