День ХХХ
CCXXI
Так как рассветать будет еще в следующей главе, то до восхождения солнца я думал о Чжиндчженской фарфоровой фабрике, о веселом взоре и ясной наружности – явных признаках мудрости, о лжи и упрямстве – пороках, которые должно искоренять с самого младенчества, о выражении Плиния[324]: ut externus alieno non sit hominis vice[325], об уме и глупости умных и о глупости и уме глупых… и т. д.
ССХХН
Утро было очаровательно. За завесой туманов Балканы… отдельные холмы, белеющие скалы по долине Давно… ущелья правого берега долины Проводской; высоты над Мадардой и Шумлой, освещенные солнцем… Мечеть Козлуджийская в садах… лагерь моих читателей… Какие виды!
Я вышел из своего шатра, невольно взглянул на шатер Царь-Девицы, с золотой маковкой… сердце затрепетало желанием битвы, и я вскричал:
Лейб-Амазонский эскадрон
Построить близ моей палатки!
Дежурный
Нельзя-с, большая часть больны.
Я
Как!… чем?
Медик
От действия луны…
Я
Вот кстати лунные припадки!
Но должно им скорей помочь,
Мы выступаем в эту ночь!
Медик
Есть способ легкий, хоть старинный:
Поить водою розмаринной;
Но натуральный термин…
Я
Ох, с амазонками беда!
Не подражать бы им Минерве! [326]
Но мы оставим их в резерве –
Походный с нами гошпиталь.
Однако ж это очень жаль!…
Без них мне скучно!…
CСXXIII
Скучно, скучно!… нет, без них ни шагу вперед! готов отложить поход к Шумле хоть до конца 3-й части! О, чтоб совершать дела великие, нужно терпение!… ангельское… дьявольское… думаете вы? нет, мое – т. е. среднее между ними.
Как терпелив тот, который, утолив жажду и голод, чувства, ум и сердце, ложится в пуховые волны и, уже засыпая, чувствует, что что-то ползет по лицу, но боится пошевелиться, протянуть руку, чтоб, спугнув насекомое, не спугнуть и усыпления с очей своих… как терпелив он!
Это еще не все, ибо все более целой Вселенной. Это не конец и не начало… Покажите мне в чем-нибудь начало и конец, я скажу: нет, это продолжение.
CCXXIV
Подобные переходы уподобляются известным переходам… или, еще лучше, известному моцартовскому аккорду в увертюре Титова милосердие[327]. Разумеется, что тот, кто не знает генерал-баса чувств человеческих, не может понимать правильности резких переходов; для понятий его доступна только простая гамма… Хайдн[328], выражая создание мира, прежде всего изобразил Хаос… Во всем стройность создается из нестройности… Мысли, мнения, речи, дела, вся жизнь, все подвержено этому закону.
CCXXV
Дневка казалась мне вечностью… Грустен и задумчив сидел я… Беда быть без дела!… Взяв Лаватера[329], стал я сравнивать физиогномику всех великих людей; но – умственная величина зависит от фокуса понятий и от точки, с которой мы на нее смотрим. Тут я опять задумался… Мысли мои, как прикованные, не оставляли меня; я бил доволен. Но все, что имеет крылья, не создано для постоянства. Скоро мысли мои вспорхнули, понеслись быстро… Где же настиг я их? На очах, на устах, на улыбке, на румянце ланит, па персях, на задумчивости существа, которое так хорошо, как неиспытанное блаженство. Они хотели даже проникнуть в сердце его, во все изгибы сердца… Остановитесь, дерзкие! там ночь!… тайны сердца совершаются во мраке… С трудом вывел я на свет мысли свои из подземелий, в которых они уже блуждали, – и стал писать письмо. О ваших слышал новостях
От бывшего у нас в гостях
Товарища-приятеля!
Что вы здоровы все подряд,
Я этому сердечно рад,
Благодарю Создателя!
И то с восторгом слышал я,
Что вы, как добрая семья,
Соединились дружбою.
С пером иль с книгою в руках
Проводите часы в трудах
И занимаясь службою.
И в дополненье к похвалам,
Вы ровно к девяти часам
Приходите в чертежную;
И соблюдаете вы в пей
Со рвеньем службы долг своей
И тишину возможную [330].
CCXXVI
– Хотелось знать бы вам весьма
И продолжение письма,
Любезные читатели.
Но продолжать нет сил и слов;
Таких уродливых стихов
Набор рекрутский к стати ли?
Мое житье, мое бытье,
Ты путешествие мое,
Моя энциклопедия!
Пусть свет тебя возьмет, прочтет
И от души произнесет:
Ей-богу – ну комедия!