День XL
Celui qui est assis, travaille pour se lever; celui qui est dans le mouvement, travaille pour être en repos. [417]Hippocrate
CCLXXXII
Du, lieber Berg! [418](Gesangbuch für Kinder, von Stoh)
Возвратясь из степей африканских, чрез пустыню Гоби, в лагерь, я был встречен объятиями доброго моего товарища.
– Что ты так пасмурен? – спросил я его.
«Проклятый жид опять насолил мне!»
Понимаю!
Свой своему, к твоей беде,
Невольно друг, что же на поверку:
Разумный рок тебя преследовал везде,
А счастье глупое преследовало, Берку!
CCLXXXIII
Мы вошли в палатку.
CCLXXXIV
(В палатке.)
А сердце бедное…
Сбитенщик (за палаткой)
Кипит!
Денщик
Монета мелкая, как женщина злодейка,
Недолго и в руках надежных наживет,
Ну, встань ребром, моя последняя копейка,
Которую берег на денежный развод!
Горячий! ходь сюды!
Сбитенщик
Вот кипяток!
Денщик
Налей-ка!
Почем?
Сбитенщик
Есть в разную цену;
А сбитенек, что – чай твой, чрезвычаен!
Денщик (поет)
Не черт ли сам тебя занес, брат, на войну?
Сбитенщик
Какой-те черт, не черт, Савельич, мой хозяин.
Денщик
Что, борода, видал секим-башку?
Сбитенщик
А как же, вишь: с Каменским [419]мы ходили
В Силистру, под Рущук, да был в Базарчику,
Потом под Ботиным в большом сраженье были.
Денщик
Эгэ-гэ-гэ! так ты, брат, послужил!
Сбитенщик
Пять лет все при одном полку был маркитантом [420],
Да при дивизии год целый; с ней ходил
Под Шумлу, крепость за Балкантом!
CCLXXXV
Уже было около полуночи. Мне должно было отправиться на левый фланг. Казак, Ермак безымянный, подвел мне коня, подал нагайку, я вскочил на седло и помчался широкою тропинкой около лагеря. Кто-то ехал передо мной рысцой и бормотал что-то про себя. Я тихо следовал за ним. Любопытство прислушивалось к словам его. Это были жалобы самому себе, военная зависть:
У нас орудий вечный говор,
Свист ядер, пуль и треск гранат,
И наши головы трещат.
А здесь на полной кухне повар
Готовит барину бивстек [421]!…
Как славно пахнет теплым супом!…
А как бурчит в желудке глупом!…
Как нежен здесь военный человек!…
Под кровом парусных палаток
Приятные летают сны…
На всем здесь виден отпечаток
Довольствия и тишины,
И в неге тонет петербургство!…
Но между тем, как говорят,
Где два фонарика горят,
Найду я главное дежурство!
Отрядный офицер свернул влево, а я вправо; таким образом мы, никогда не встречаясь друг с другом, расстались. Мог ли он догадаться, что я преступным ухом подслушал те слова, которые он говорил сам себе, и выдал их в свет, приделав к ним бахрому из рифм?
CCLXXXVI
Темнота ночная застлала дорогу. Призадумавшись, я ехал полем; вдруг раздался в ушах моих вопрос, на который всякий (хотя бы он был голодная собака) обязан отвечать: солдат!
Этот вопрос, сделанный мне ночью часовым на передовой цепи, я считаю за самый счастливейший и умнейший из всех тех, на которые я должен был отвечать. Без него, под покровом ночи, в предположении, что и плотный некрасовец[422], с густою бородой, в русском перепоясанном кафтане, в высокой мерлушковой, цилиндрической, перегнутой на бок шапке, стоя на турецкой передовой цепи, также не заметил бы меня, и я, блуждая между передовыми неприятельскими укреплениями, верно, ударился бы лбом обо что-нибудь, принадлежащее султану Махмуду.
Какое неприятное чувство наполнило бы душу мою, если б уроженцы Булгарии, Румилии, Албании, Боснии, Македонии, Анатолии, Армении, Курдистана, Ирак-Араби, Диарбекира[423] и всех мест и всех островов, принадлежащих блистательной Порте[424], окружили меня, воскликнули: ля-илъ-лях-алла! Гяур![425] и повлекли бы в ставку Гуссейна.
Сидя на пространной бархатной подушке, сераскир[426] спросил бы меня, каким образом попал я в турецкий лагерь.
– Заблудился, – отвечал бы я.
«Не заблуждения, а путь правый ведет под кров Аллаха и его пророка», – сказал бы Гуссейн и велел бы меня отправить в Константинополь.
CCLXXXVII
Снабдив по доброте души
Каким-нибудь негодным мулом,
Какой-нибудь Ахмет-баши
Меня бы вез под караулом.
И долго он меня бы вез
Чрез Карнабат, или Айдос,
Чрез Кирккилиссу, до Стамбула.
Прощай бы молодость моя!
И сколько раз вздохнул бы я,
И сколько раз бы ты вздохнула
И сколько слез бы пролила,
Но мне ничем не помогла!…
CCLXXXVIII
К счастию, этого не случилось; вздохи и слезы остались целы. А между тем время было отправляться на зимние квартиры. И я, вслед за историческими лицами 1828 года, скакал на почтовых от Варны чрез Мангалию… Tс! За пересыпью, между небольшим озером и морем, показался на отлогом скате к морю небольшой, пустынный азиатский городок; кроме одной или двух мечетей, из-за домов белела башенка с крестом; это была церковь.
Так вот то место, где жил изгнанный из Рима Овидий, по неизвестной потомству причине! Вот тот город Томи, где лежал надгробный камень с подписью:
Hic ego qui jaces tenerorum lusor amorum,
Ingénus peru Naso poeto meo.
At tibi qui transis, ne sit grave, quisqius amasti,
Dicere Nasonis, molliter ossa cubent [427]
CCLXXXIX
Люди по большей части развязывают узлы не умнее Александра Великого[428]. И потому кто же упрекнет меня за перевод древней латинской рукописи, объясняющей тайну, важную для ученого света.
CСXС
(Октавий Август[429] и Овидий Назон в теплице Пантеона)
Август
Ложись, Назон!… распарив кости, приятно лечь и отдохнуть!
Мне кажется… что вместе с грешным телом омылись также ум и чувства и с грязью стерлись все заботы.
Читай мне новое твое произведенье; готов внимать.
Я в бане свой… вполне свободен… как мысль крылатая певца!
Здесь, отдохнув от тяжести державы, я чувствую себя…
Все говорит во мне: ты сам в душе поэт!…
О, если б не судьба мне быть владыкой Рима и прославлять отечество свое, я посвятил бы жизнь одним восторгам чистым, как огнь богов, хранимый Вестой!
Любить и петь любовь… вот два предназначенья, святой удел людей и жизни цель!…
О, я бы был поэтом дивным!… мой век Октавия бы знал!
Между творцом великим Илиады… и богом песней есть довольно места!…
Наш беден век достойными названия поэтов!…
(вздыхает)
Ну что Виргилий[430] наш?… Тибулл78?… или Гораций? – Певцы ничтожные, временщики у славы.
Будь сам судьей, Назон!
Овидий
Им судьи время и потомство.
Август
Нет, говори свободно!… Ты цену им давать имеешь право… Назон живет для славы римских муз.
Овидий
Таких нахлебников у славы очень много!
Август
Виргилиевы сказки про Енея[431] я слушал, слушал и заснул.
Язык нечист, болотист и тяжел, как воздух понтипейский…
Эклога и конец шестой лишь песни – так – изрядны, сносны…[432]
Ему бы не простил я глупости народной и восторгов, когда читал на сцене он отрывок; но… кесарская честь… так шла к Виргилию, как тога к обезьяне.
Я посадил его с Горацием за стол свой…
Живые статуи!… ничем не сдвинешь с места; но одаренные завидным мне желудком!…
(смеется)
Один вздыхал, другой точил все слезы[433] … Я смеялся… мне для сваренья пищи смех полезен…
Трибун Гораций, кажется, знаком тебе, Назон?., и, верно, знаешь ты, что он бежал с сраженья?., а трус поэтом быть не может.
Его все оды так несносны!… надутее Эзоповой лягушки[434], и, кажется, их слава скоро лопнет!…
Овидий
Да… так… но, кажется, что прежде этой славы от зависти к поэту лопнет зависть!…
Август
Из дружбы ты к Горацию пристрастен.
Но слушай, как его Октавий проучил:
Ему и в мысль не приходило, что кесарь может быть поэтом.
Вот я шутя ему однажды предложил учить меня науке стихотворства.
Что ж? вдруг является Гораций мой ко мне с огромным свитком.
Вот, говорит, Наука Стихотворства[435], когда начнем урок?
Урок?… садись!… и слушал я с терпением и смехом,
Как с важностью глубокой на челе он толковал цезуру и гекзаметр и альцеический[436] глупейший свой размер.
Я обещал ему твердить все наизусть; а между тем просил на завтра же задать предмет для описанья в стихах ямбических; и хитро речь склонил к Сицилии роскошной.
Он не заметил сети, и сам мне предложил Сицилию воспеть.
Вот, на другой же день являюсь с торжеством я пред наставника как ученик успешный.
Читаю третью песнь моей Сицилиады[437] … Ты знаешь сам, Назон, как хороша она!
Что ж, думаешь, Гораций мой плаксивый? Не понял красоты! и вздумал мне мои высчитывать ошибки!…
А, друг! ты хлопаешь ушами,
Так отправляйся же с своей наукою в деревню! Учись сперва, потом учи других!
Овидий
Ты дал урок не одному ему.
Август
Ну, а Табулл?… певец любовных дел Сюльпиции с Церинтом, как нравится тебе?… а мне так жаль его!…
Недаром он свои елегии заслюнил: мне кажется, ему Церинт из дружбы позволил сесть в ногах и списывать с натуры восторги страстные свои!…
(смеется)
Постой… прекрасно!… эпиграмма!…
Увы, судьба над ним жестоко тяготеет:
Другие пьют, а он пьянеет!
Я, как Метида[438] вдруг рожаю головой вооруженную Минерву – Эпиграмму!
Ну, начинай, Назон!
Овидий
(развертывает свиток)
Август
Что, не Искусство ли любить[439]?
Овидий
О, нет, Искусство ненавидеть, трагедия.
Август
Трагедия!… прекрасно! мы с тобой как будто сговорились!… и я трагедию недавно кончил и, отдохнув, тебе намерен прочитать.
Названье как?
Овидий
Медея[440].
Август
Как?… Медея?… Назон, ты, верно, знал, что я пишу Медею… и подшутить желаешь надо мной!
Овидий
Невыгодно шутить мне над тобой!… Кто ж виноват, что Мельпомена[441] внушила кесарю и мне одну и ту же мысль!
Август
Так ты не знал, что я пишу Медею?
Овидий
Я только знал одно, что Август – император и долг его писать законы Риму!
Август
Не хочешь ли и ты давать законы мне?… Но полно, в стороне оставим сердце, рассудок нас с тобою примирит…
Но если ты без всякой цели свою Медею написал, то ты легко мне это и докажешь.
(хлопает в ладони; являются слуги)
Курильницу, и с жертвенным пылающим огнем!
Дай свиток свой!
Овидий
Зачем?
(вносят курильницу)
Август
На жертву дружбе. Я состязаться с Еврипидом…[442] один хочу!
Овидий
Когда бы у тебя родился сын… ужели всех чужих младенцев ты повелел предать бы смерти… чтоб не встречать нигде подобных сыну?…
Август
Зло, колко!… но прощу, когда исполнишь просьбу.
Овидий
Я, как отец, люблю своих детей!… на жертву и богам я их не принесу!
Август
(вырывает у Овидия свиток и бросает в огонь) Смотри же на свою пылающую славу!
Овидий
(схватывает свиток Августа и бросает в огонь)
Смотри же и ты на казнь своей Медеи и на дымок, оставшийся от кесарских трудов!
Август
Стража, стража!
(стража входит) (показывая на Назона)
На скифскую границу, в заточенье!
Овидий
(увлекаемый стражею)
Медея!… ты виновна!… и я наказан небом за то, что освятить твою желал я память и оправдать тебя хотел перед потомством!