История великих путешествий. Том 3. Путешественники XIX века

by Верн Жюль

Глава вторая
КРУГОСВЕТНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ФРАНЦУЗСКИХ МОРЕПЛАВАТЕЛЕЙ

I

Путешествие Фресине. — Рио-де-Жанейро и цыгане. — Мыс Доброй Надежды и его вина. — Залив Шарк. — Стоянка на Тиморе. — Остров Омбай (Алор). — Острова папуасов. — Свайные постройки. — Обед у губернатора Гуама. — Описание Марианских островов и их жителей. — Некоторые подробности о Сандвичевых островах. — Порт-Джексон и Новый Южный Уэльс. — Кораблекрушение в заливе Франсез. — Малуинские (Фолклендские) острова. — Возвращение во Францию. — Экспедиция на «Кокий» под руководством Дюперре. — Острова Мартин-Вас и Триндади. — Острое Санта-Катарина. — Независимость Бразилии. — Залив Франсез и остатки «Урании». — Стоянка в бухте Консепсьон. — Гражданская война в Чили. — Арауканы. — Новые открытия в Опасном архипелаге (Туамоту). — Стоянки на Таити и на Новой Ирландии. — Папуасы. — Заход на Уалан. — Жители Каролинских островов. — Научные результаты экспедиции.

Экспедиция под начальством Луи-Клода де Фресине могла быть предпринята после заключения мирного договора 1815 года, положившего конец военным действиям французского флота. Фресине, один из наиболее предприимчивых морских офицеров, тот самый, что сопровождал Бодена при изучении берегов Австралии, составил план экспедиции, и ему же поручили его выполнение. Это было первое морское путешествие, задачи которого не ограничивались гидрографическими работами. Главная цель экспедиции состояла в изучении формы Земли в Южном полушарии и явлений земного магнетизма; путешественники не должны были забывать также об изучении растительного и животного царства, нравов, обычаев и языка туземных народов. Чисто географические исследования хотя и не исключались, но были отодвинуты на задний план. При составлении коллекции естественнонаучных материалов Фресине нашел ценных помощников в лице Куа^{[570][570] Очевидно, имеется в виду Жан-Рене-Констан Куа (1790-1869), который во Франции больше известен как ученый-натуралист.}, Гемара и Годишо — офицеров медицинской службы флота. К участию в экспедиции он привлек также опытных морских офицеров: Дюперре^{[571][571] Дюперре Луи-Исидор (1786-1865) — французский мореплаватель и ученый. Изучал гидрографическую сеть Тосканы (1809). После плавания на «Урании» назначается в звании капитан-лейтенанта командиром корабля «Кокий», уходящего в новое кругосветное плавание, о котором будет рассказано в следующем разделе этой главы. Дюперре был избран членом Парижской Академии наук, а в 1850 году стал ее президентом.}, Ламарша, Берара и Оде-Пеллиона;^{[572][572] Оде-Пеллион Мари-Жозеф Альфонс (1796-1868) — французский морской офицер, впоследствии — адмирал.} один из них впоследствии стал академиком, остальные — высшими офицерами или адмиралами французского флота.

Фресине позаботился также подобрать таких матросов, которые знали какое-нибудь ремесло; из ста двадцати человек, составлявших экипаж корвета «Урания», не меньше пятидесяти в случае нужды могли выполнять работу плотника, канатчика, парусного мастера, кузнеца и т. д.

На «Уранию» погрузили двухлетний запас одежды, разнообразное снаряжение, железные бочки для хранения пресной воды, аппараты для перегонки морской воды, консервы и противоцинготные средства. 17 сентября 1817 года корвет вышел из Тулонского порта, увозя с собой переодетую матросом жену командира, которая не испугалась опасностей и трудностей предстоящего длительного плавания.

Наряду с чисто материальными запасами Фресине вез с собой набор самых лучших инструментов и приборов. Наконец он получил от Академии наук подробные инструкции, которыми следовало руководствоваться при исследованиях: они должны были подсказать ему, какого рода опыты смогут лучше всего содействовать научному прогрессу.

Заход в Гибралтар, стоянка в бухте Санта-Крус на Тенерифе, одном из Канарских островов, которые, как остроумно заметил Фресине, вовсе не были Счастливыми для его экипажа^{[573][573] В древности Канарские острова назывались Счастливыми (Insulae Fortunatae) — из-за исключительно благоприятных климатических условий.} — испанский губернатор запретил всякое сообщение с берегом, — и наконец, 6 декабря «Урания» вошла в гавань Рио-де-Жанейро.

Командир и его офицеры использовали эту стоянку для проведения большой серии магнитных наблюдений и опытов с маятником, между тем как естествоиспытатели совершали экскурсии в глубь страны и собирали многочисленные коллекции.

Подлинный отчет о путешествии содержит пространный исторический обзор открытия и колонизации Бразилии, а такжемельчайшие подробности о нравах и обычаях населения, о температуре и климате и обстоятельное описание Рио-де-Жанейро, его памятников и окрестностей.

Наиболее любопытные страницы этого описания посвящены цыганам, которых в то время можно было встретить в Рио-де-Жанейро. Фресине сообщает:

«Цыгане, живущие в Рио-де-Жанейро, являются потомками париев^{[574][574] Парии — этим понятием обычно обозначаются самые низшие слои традиционного индийского общества, угнетенные сословия, выполнявшие самую грязную и унизительную работу. Эти слои были полностью отделены от остального общества. С ними запрещалось вступать в какие бы то ни было близкие контакты. В литературе встречаются упоминания о многих таких группах населения. У всех у них неарийские названия, происшедшие скорее всего от названий племен аборигенов, попавших под власть арийцев-завоевателей. Главной из этих групп были чандалы, и это название впоследствии часто использовалось для обозначения других групп неприкасаемых. Другой группой были млеччхи. Так обозначали всех чужеземных варваров независимо от расы или цвета кожи. К началу нашей эры среди париев развилась кастовая иерархия. У них появились собственные изгои. По сути дела, как заключают исследователи, неприкасаемой ту или иную группу населения делал образ жизни. Например, охотники племени нишадов стали неприкасаемыми вследствие распространения в древнем индийском обществе идей ненасилия. Аналогичным путем стала неприкасаемой каста рыбаков (каравары). Члены касты пуккуса стали отверженными, после того как начали производить и продавать алкогольные напитки. У отдельного неприкасаемого не было надежд подняться по социальной лестнице, но для группы (касты) отверженных такой подъем — на протяжении поколений — был возможен, и есть тому немало исторических примеров.} Индии, откуда они, по всей видимости, происходят. Бразильские цыгане подвержены всем порокам, проявляют склонность ко всякого рода преступлениям. Многие из них, обладатели крупных состояний, щеголяют великолепной одеждой и лошадьми, в особенности во время свадеб, которые справляются очень пышно, и обычно проводят свою жизнь в пьянстве и безделии. Мошенники и лгуны, они крадут сколько могут при торговле; они также ловкие контрабандисты. Здесь, как и повсюду, где встречаются цыгане, они заключают браки только между собой. У них свое произношение и даже особый жаргон. Бразильское правительство специально отвело для них две улицы по соседству с предместьем Санта-Ана».

«Кто видел Рио-де-Жанейро только днем, — продолжает Фресине, — мог бы подумать, что население его состоит исключительно цз негров. Белые, если их не вынуждают какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства или религиозные обязанности, выходят из дому только вечером. В особенности это относится к женщинам; в течение дня они почти постоянно сидят дома, деля свое время между сном и занятиями туалетом. Мужчины могут встречаться с длми только в театре и в церкви».

Плавание «Урании» от Бразилии до мыса Доброй Надежды не сопровождалось никакими событиями, достойными упоминания. 7 марта был брошен якорь в Столовой бухте. После трехдневного карантина путешественники получили разрешение сойти на берег, где их ждал самый любезный прием со стороны английского губернатора Чарлза Соммерсета. Как только удалось найти подходящее место, были выгружены приборы. Ученые производили обычные опыты с маятником и вели наблюдения над склонением магнитной стрелки.

Естествоиспытатели Куа и Гемар в сопровождении большой группы офицеров совершили экскурсию на Столовую гору и на знаменитые виноградники Констана.

«Виноградники, которые мы осмотрели, — рассказывает Гемар, — окружены дубовыми и сосновыми аллеями, и виноградные лозы, посаженные прямыми рядами на расстоянии четырех футов одна от другой, не поддерживаются шпалерником. Ежегодно их подрезают, а почву вокруг, имеющую песчаный характер, мотыжат. Здесь и там мы видели множество персиковых, абрикосовых и лимонных деревьев, яблонь, груш и небольшие грядки, на которых возделывались овощи. Фермер Колин настоятельно убеждал нас отведать различные сорта его вин, к числу которых относятся собственно констанское вино из мускатного винограда, белое и красное, вина понтак, пьер и фронтиньяк. Вино из других мест носящее специальное название «капского», делается из мускатного винограда соломенно-желтого цвета; на вкус оно, по-моему, лучше муската из Прованса».

Покинув южную оконечность Африки, «Урания» ровно через Месяц бросила якорь в Порт-Луи на острове Маврикий, который со времен договора 1815 года находился в руках англичан^{[575][575] Первыми из европейцев на Маврикий попали португальцы (1507, ди Машкареньяш). Их сменили голландцы. В 1598 году адмирал ван Варвик дал острову название в честь принца Морица Оранского. С 1715 года на острове утвердились французы. Они назвали свое владение Островом Франции (Иль-де-Франс). Заметим, что так же называется историческая область в самом сердце Франции. Сначала островом владела Французская Ост-Индская компания, в 1767 году Иль-де-Франс перешел в собственность короны. В августе 1810 года остров завоевали англичане, которые вернули ему прежнее, голландских времен, название. Мирные договоры 1815 года только закрепили фактическое положение дел, узаконив военную победу.}.

Вынужденный завалить свой корабль на бок для тщательного осмотра и починки медной обшивки, Фресине задержался здесьгораздо дольше, чем первоначально рассчитывал. Нашим путешественникам не пришлось на это жаловаться, так как жители Маврикия вполне оправдали свою старинную репутацию любезных хозяев. В бесконечных прогулках, приемах, балах, званых обедах, конских скачках и других празднествах время шло очень быстро.

Поэтому французы не без сожаления расстались со своими старыми земляками и недавними заклятыми врагами.

Многие из самых почтенных колонистов с весьма похвальным рвением снабдили Фресине интересными фактическими данными, которых он не смог бы сам собрать из-за кратковременности своего пребывания. Таким образом ему удалось получить ценные сведения о положении сельского хозяйства, торговли, промышленности, финансов, о моральном состоянии жителей; все эти деликатные, требующие тонкого суждения проблемы не могут бьггь глубоко изучены путешественником, который посещает страну проездом. С тех пор как остров перешел под управление англичан, было проложено много дорог, построены порты, расширены площади плантаций.

Затем «Урания» направилась к острову Бурбон (Реюньон)^{[576][576] Реюньоном остров стал называться после Великой французской революции XVIII века. (В период Реставрации, 1815-1830, остров назывался по-старому — Бурбон.)}, где на государственных складах должна была получить необходимое продовольствие. 19 июля 1817 года она стала на якорь у острова Сен-Дени и оставалась на рейде Сен-Поль до 2 августа, когда снова пустилась в путь к заливу Шарк на западном берегу Новой Голландии (Австралия).

Двенадцатого сентября после благополучного плавания «Урания» бросила якорь у входа в залив Шарк. Отряд моряков был отправлен на Дёрк-Хартог^{[577][577] Дёрк-Хартог — остров у входа в залив Шарк у западного побережья Австралии, открытый в 1616 году шкипером голландского судна «Эндрахт» Дирком Хартогом (или Хартохом), который высадился на северной оконечности острова, носящей сейчас название мыс Инскрипшн. На память о своем посещении Хартог оставил металлическую пластину с названием судна, годом посещения мыса и фамилиями членов экипажа. Мыс, о котором идет речь, является самой западной точкой Австралии. О жизни Хартога известно только то, что он командовал кораблем Голландской Ост-Индской компании. По архивным данным, Дирк Хартог будто бы составил отчет о своем плавании, но таковой затерялся в бумагах колониального ведомства.}, чтобы определить географическое положение мыса Левайян и привезти на корвет оловянную плитку, в давние времена оставленную там голландцами и виденную Фресине в 1801 году^{[578][578] Речь идет о так называемой Плитке Фламинга, диске из оловянно-свинцового сплава, круглой формы, диаметром около 37 см, оставленном на острове 3 февраля 1697 года капитаном голландского торгового судна «Гелвинк» Виллемом де Фламинком. На диске была выгравирована надпись о посещении Дёрк-Хартога экипажем корабля. В 1801 году остров посетило французское торговое судно «Натуралист» под командованием Жака Феликса Эмманюэля Амебна. Плитку Фламинга нашел тогда Фресине.}.

Были пущены в ход два перегонных куба для опреснения морской воды. В течение всей стоянки французы употребляли только эту воду, и ни один человек не мог на нее пожаловаться.

Высадившийся на берег отряд имел несколько встреч с аборигенами. Вооруженные дротиками и палицами, совершенно голые, австралийцы отказывались вступить в непосредственные сношения с белыми; держась от моряков в некотором отдалении, они лишь с большими предосторожностями прикасались к тем предметам, которые им давали.

Хотя залив Шарк был подробно изучен экспедицией Бодена^{[579][579] Об этой экспедиции см. том «Мореплаватели XVIII века».}, оставалось еще восполнить пробел в гидрографическом исследовании восточной части бухты Хамелин^{[580][580] Свое название бухта получила в честь капитана «Натуралиста» Эмманюэля Амелена.}. Эту съемку поручили Дюперре.

Естествоиспытателя Гемара не удовлетворили происходившие ранее встречи с туземцами, которых звуки выстрелов окончательно разогнали. Стремясь узнать хоть какие-нибудь подробности об их образе жизни, он решил углубиться внутрь материка. Но Гемар и его спутник заблудились, как это случилось в 1792 году с Ришем на Земле Нейтса;^{[581][581] Земля Нейтса — часть северо-западного побережья Австралии между 20 и 23° ю. ш. Свое название получила в честь голландца Питера Нейтса, члена Совета Индий, который находился на борту судна «Гюлден Зепард», прошедшего под командой капитана Франсуа Тейссена вдоль этого побережья в 1628 году.} они ужасно страдали от жажды, ненайдя за три дня, проведенные ими на суше, ни одного источника, ни одного ручейка.

Без всякого сожаления наблюдали моряки, как исчезали из виду негостеприимные берега Земли Эндрахт. Благодаря прекрасной погоде и совершенно спокойному морю «Урания» без всяких помех достигла Тимора; она прибыла туда 9 октября и стала на якорь на рейде Купанга.

Прием, оказанный португальскими властями, был самым сердечным.

Колония не могла уже похвалиться тем благоденствием, какое удивило и восхитило французов во время путешествия Бодена. Раджа Аманубанги — области, наиболее изобиловавшей сандаловым деревом, плативший раньше дань португальцам, сражался за свою независимость. Военные действия, приносившие колонии неисчислимый вред, сильно затруднили и для Фресине закупку товаров, в которых он нуждался.

Несколько человек из высших офицеров корабля отправились с визитом к радже Петерсу-де-Банакаси, чья резиденция находилась на расстоянии всего трех четвертей лье от Купанга. Петерс, восьмидесятилетний старик, когда-то, по всей вероятности, был очень красив; его окружала свита, проявлявшая к нему величайшее почтение; среди телохранителей можно было заметить воинов внушительного роста.

Французы немало удивились той роскоши, с какой их принимали в этом простом жилище, а также при виде очень дорогих европейских ружей прекрасной работы.

Несмотря на сильную жару, которую приходилось переносить — термометр показывал на солнце и на открытых местах 45°, а в тени от 33 до 35°, — командир и его офицеры с прежним рвением занимались научными наблюдениями и географическими исследованиями, входившими в задачи экспедиции.

Однако, вопреки настойчивым предупреждениям Фресине, молодые офицеры и матросы не соблюдали предосторожностей и выходили среди дня; кроме того, в надежде предохранить себя от гибельных последствий этой игры со смертью, они жадно поглощали холодные напитки и кислые фрукты. В результате дизентерия не замедлила свалить с ног пятерых самых неблагоразумных моряков. Следовало уходить, и 23 октября «Урания» снялась с якоря.

Сначала она быстро шла вдоль северного берега Тимора, занимаясь гидрографической съемкой, но, когда корвет очутился в самой узкой части пролива Омбай, его встретили такие сильные течения и такие слабые или противные ветры, что ему с трудом удалось вернуться на курс, с которого он сбился во время штиля. В таком положении корабль находился ни больше ни меньше как девятнадцать дней!

Несколько офицеров воспользовались задержкой «Урании» у берегов Омбая^{[582][582] Омбай — в наши дни этот остров называется Алор.} для того, чтобы посетить ближайшую часть этого очень живописного острова. Они высадились на берег у деревни Битука и стали приближаться к толпе туземцев, вооруженных луками со стрелами и кривыми кинжалами-крисами^{[583][583] Крис — традиционный индонезийский кинжал с изогнутым лезвием, обычно богато гравированным и часто инкрустированным цветными вставками.}, одетых в латы и державших щиты из буйволовой кожи. У дикарей был очень воинственный вид, и они, по-видимому, не боялись огнестрельного оружия; они полагали, что без труда успеют выпустить тучу стрел за то время, какое необходимо для перезарядки ружей.

«Наконечники стрел, — сообщает Гемар, — были изготовлены из твердого дерева, из кости и даже из железа. Стрелы, расположенные веером, были заткнуты с левой стороны за пояс, на котором висели сабля или крис воина. У большей части туземцев на правом бедре и у пояса висела связка листьев веерной пальмы, имевших прорези, через которые пропускались полосы тех же листьев, окрашенные либо в красный, либо в черный цвет. Непрерывное громкое шуршание, создаваемое движениями тех, кто носил этот забавный наряд, усиливавшееся при соприкосновении с латами и щитом, звон маленьких бубенчиков, также являвшихся необходимой принадлежностью военной экипировки, — все это производило такой шум, что мы не могли удержаться от смеха. Ничуть не обидевшись на это, омбайцы не замедлили последовать нашему примеру. Араго^{[584][584] Араго Жак (1790-1855) — французский литератор и путешественник, брат знаменитого ученого и политического деятеля Доминика Франсуа Араго. Кроме путешествия на «Урании», участвовал еще в двух — в Калифорнию и Бразилию (хотя к последнему совершенно ослеп). Из его книг о странствиях по лику земному стоит упомянуть «Прогулку вокруг света» («Promenade autour du monde», 1822) и «Кругосветное путешествие» («Voyage autour du monde», 1838-1840).} проделал перед ними нескольк фокусов, которые привели их в большое изумление. Наконец мы зашагали прямо к деревне Битука, расположенной на небольшой возвышенности. Проходя мимо одной из хижин, я заметил десятка два человеческих челюстей, подвешенных к своду, и выразил желание приобрести несколько штук, предложив в обмен за них самые ценные из имевшихся у меня вещиц. Но мне ответили: "Пелами" (священно). Эти кости, вероятно, представляли собой трофеи, служившие для увековечения памяти о победах над врагами!»

Прогулка представляла тем больше интереса, что прежде остров Омбай посещался европейцами очень редко. К тому же экипажи нескольких судов, пристававших к нему, жаловались на плохой прием, оказанный им населявшими остров воинственными и свирепыми туземцами, из которых некоторые занимались даже людоедством.

Так, в 1802 году шлюпка с корабля «Роза» была задержана и экипаж ее захвачен в плен. Десятью годами позже капитан «Инахо», сошедший один на берег, был ранен стрелами. Наконец, в 1817 году английский фрегат послал к острову шлюпку для заготовки дров; в результате стычки с туземцами все люди из этой шлюпки были убиты и съедены. На следующий день на поиски пропавших моряков отправили вооруженный баркас, обнаруживший лишь окровавленные трупы и остатки разбитой на куски шлюпки.

Осведомленные обо всех этих событиях, французские путешественники могли только радоваться тому, что им удалось избегнуть ловушки, которую, без сомнения, устроили бы им эти дикие людоеды, если бы «Урания» пробыла здесь подольше.

Семнадцатого ноября был брошен якорь у Дили на острове Тимор. После обычного обмена любезностями с португальским губернатором Фресине изложил ему свои нужды и получил в ответ весьма предупредительное обещание возможно скорее собрать необходимое продовольствие. Всему экипажу был оказан пышный и сердечный прием, и, когда Фресине приехал с прощальным визитом, губернатор, желая подарить французскому капитану что-нибудь на память, послал ему двух мальчиков и двух девочек в возрасте шести-семи лет, уроженцев королевства Файлакор, расположенного во внутренней части Тимора. «Это племя совершенно неизвестно в Европе», — объяснил дон Жозе Пинту Алькофара д'Асеведу-и-Соза, уговаривая принять столь необычный дар. Фресине тщетно приводил самые сильные и убедительные доводы в оправдание своего отказа, но все же вынужден был оставить у себя одного из двух мальчиков, получившего при крещении имя Жозеф-Антонио; в возрасте шестнадцати лет он умер в Париже от золотухи.

При первом знакомстве с туземцами Тимора может показаться, что все они азиатского происхождения; но достаточно заняться несколько более подробным изучением этого вопроса, как сразу же выясняется, что в горной стране, расположенной в самом центре острова и реже всего посещаемой, обитает племя негров с курчавыми волосами и дикими нравами, которое напоминает жителей Новой Гвинеи и Новой Ирландии и представляет собой, по всей вероятности, остатки древнейшего населения^{[585][585] Во внутренних районах Тимора, особенно в западной части острова, встречаются темнокожие племена, относимые то к австралоидам, то к папуасам. И те и другие являются представителями большой экваториальной (негро-австралоидной) расы, древнейшего населения островной Юго-Восточной Азии и Австралии.}. Этнографические исследования этих первобытных народов, начатые в конце XVIII века англичанином Крофордом, получили дальнейшее развитие в ученых трудах доктора Броке и Э. Хеми.

Покинув Тимор, «Урания» направилась к проливу Буру (Манипа), прошла между островами Ветар и Рома и миновала остров Гассес, отличающийся причудливой формой и покрытый самыми великолепными лесами, какие только можно вообразить, затем течения увлекли «Уранию» к острову Писанг, близ которого ей встретились три «корокоры» (лодки) с туземцами острова Гебе.

У жителей этого острова кожа темно-смуглая, нос приплюснутый, губы толстые; некоторые обладают крепким, плотным атлетическим телосложением, другие — худощавы и слабосильны, третьи — коренастые, отталкивающего вида. У большинства всяодежда состояла из штанов, поддерживаемых повязанным вокруг пояса платком.

Несколько французских моряков побывали на Писанге; это маленький островок вулканического происхождения, на котором трахитовые^{[586][586] Трахит — вулканическая горная порода с шероховатой поверхностью, твердая и крепкая, белого, светло-серого, желтоватого или розоватого цвета. Основная масса породы — агрегат плотно прилегающих мелких удлиненных кристаллов минералов санидина и плагиоклаза, между которыми заключены небольшие количества пропитывающего этот агрегат стекла.} лавы разрушились и превратились в рыхлую почву, по всем признакам очень плодородную.

Затем корвет, держась вблизи малоизученных островов, продолжал свой путь к Раваку, где и бросил якорь в полдень 16 декабря.

Островок Равак необитаем, и, хотя наших моряков часто посещали жители Вайгео^{[587][587] Вайгео — остров у северо-западного побережья Новой Гвинеи, отделенный от нее проливом Дампир.}, возможностей для антропологических исследований представилось довольно мало. Следует упомянуть, что результаты оказались не слишком плодотворными из-за незнания туземного языка; сговориться с ними по-малайски было трудно, так как они знали лишь несколько малайских слов.

Как только нашлось подходящее место, установили приборы и приступили к физическим и астрономическим наблюдениям; одновременно велись и географические исследования. Равак, Бонн, Вайгео и Мануароа, которые Фресине называет Папуасскими островами, расположены почти у самого экватора. Вайгео, наибольший из них, имеет в поперечнике не меньше семидесяти двух миль. Низменности, занимающие прибрежную полосу, представляют собой болота; обрывистые берега окружены кораллами и изобилуют гротами, промытыми водой.

Растительность, покрывающая все эти островки, поистине изумительна. Среди великолепных деревьев встречаются «баррингтония», огромный ствол^{[588][588] Неясно, что автор имеет в виду. Баррингтония (Barringtonia spicata) относится к «деревьям-пучкам»: до десятка относительно тонких стволов растет из одного гнезда.}, который всегда наклонен к морю, так что верхние ветки ее купаются в воде, смоковницы, мангровые деревья, казуарины с прямым тонким стволом, достигающим сорока футов в высоту, «рима» (хлебные деревья), «такамахака» (бальзамический тополь) со стволом, достигающим в обхвате свыше двадцати футов, деревья из семейства бобовых, докрытые донизу розоватыми цветами и золотистыми плодами; кроме того, в низких и сырых местах прекрасно растут пальмы, мускатные деревья, разновидности мирт и бананы.

В то время как флора этих островов достигла исключительного развития, о фауне этого сказать нельзя. Из четвероногих животных на Раваке встречаются лишь кускусы^{[589][589] Кускусы — подсемейство сумчатых млекопитающих. Длина тела 14-90 см. Ведут лазающий образ жизни.} и собаки-овчарки, живущие здесь в диком состоянии. На Вайгео, впрочем, имеются также бабирусы — разновидность мелких кабанов. Что касается пернатого царства, то оно не так многочисленно, как можно было бы предполагать, ибо злаковые растения, служащие им для пропитания, не могут развиваться в густой тени лесов. Из птиц встречаются «калао», крылья которых, имеющие по краям большие отдельные перья, производят при полете очень сильный шум; множество попугаев, зимородки, горлицы, флейтовые птицы^{[590][590] Флейтовые птицы (Cracticidae) — семейство коренастых крепких птиц длиной до 52 см и весом до 350 г, населяющих лесные и степные районы Австралии, Тасмании, Новой Гвинеи и прилегающих островов. По внешнему облику похожи на вороновых.}, бурый ястреб-перелетник^{[591][591] Имеется в виду один из подвидов ящеричного ястреба (Accipiter lovaehollandiae) с крупным пятном ржаво-бурого цвета на груди.}, венценосные голуби^{[592][592] Венценосные голуби (Goura) — обитатели Новой Гвинеи, самые крупные в отряде голубеобразных: достигают 3/4 м в длину и до 3 кг веса.}. Возможно — хотя наши путешественники не встречали их — там были и райские птицы.

Жители этих мест — папуасы — очень уродливы и производят неприятное впечатление. Вот как описывает их Оде-Пеллион:

«Плоский лоб, слабо развитый череп, лицевой угол в 75°, большой рот, маленькие запавшие глаза, выступающие скулы, большой, приплюснутый на конце нос, нависающий над верхней губой, редкая борода (особенность, уже отмеченная раньше у обитателей здешних краев), плечи средней ширины, огромный живот, тонкие нижние конечности — таковы отличительные признаки этого народа. Характер волос и форма прически самые различные; чаще всего это огромная грива, состоящая из сплошной массы — толщиной не меньше восьми дюймов — шерстистыхили лоснящихся волос, вьющихся от природы; тщательно причесанные, закрученные, приподнятые со всех сторон кверху, они скрепляются жирной смазкой, образуя почти правильный круг обрамляющий голову. Часто папуасы втыкают в прическу длинный деревянный гребень с пятью-шестью зубцами, служащий скорее для украшения, чем для придания ей большей прочности»

Несчастные туземцы являются жертвой ужасного бича: среди них свирепствует проказа, и можно смело утверждать, что ею заражена десятая часть населения. Распространение этой страшной болезни следует приписать вредному климату, ядовитым испарениям болот, в которые с приливами поступает морская вода, сырости, обусловленной густыми лесами, близости и плохому содержанию могил, а может быть, обильному поглощению ракушек, жадно поедаемых островитянами.

Все жилища, как на земле, так и на море вблизи от берега, построены на сваях. Эти дома по большей части расположены в таких местах, доступ к которым очень труден или совершенно невозможен. Состоят они из забитых в землю свай и прикрепленных к ним при помощи полос древесной коры поперечных бревен с настланным на них полом из подогнанных и прижатых друг к другу жилок пальмовых листьев. Те же листья, искусно уложенные в виде черепицы, образуют крышу жилища, имеющего только дверь. Если эти хижины построены над водой, то они соединяются с берегом чем-то вроде мостков на козлах, съемный настил которых может быть быстро убран. Со всех сторон дом окружен подобием балкона с перилами.

Наши путешественники не смогли получить никаких сведений относительно общественного строя папуасов. Живут ли они объединенные в большие племена, подвластные одному или нескольким вождям, или каждая деревня подчиняется только своему вождю, многочисленно население или нет — на все эти вопросы получить ответа не удалось. Сами островитяне называют себя альфуру. Они говорят, вероятно, на нескольких различных диалектах, значительно отличающихся от папуасского и малайского языков.

Жители этого архипелага, по-видимому, очень изобретательны; они искусно мастерят различные рыболовные снасти, хорошо умеют обрабатывать дерево, приготовлять сердцевину саговой пальмы, делать глиняные горшки и класть печи, в которых пекут лепешки из саго; они плетут циновки, ковры, корзины, лепят статуй и идолов. На острове Вайгео на берегу бухты Бони, Куа и Гемар видели статую из белой глины, установленную под навесом возле могилы. Изваяние изображало стоящего человека в естественную величину с поднятыми к небу руками: голова была деревянная, в щеки и глазницы были вставлены белые раковины.

Шестого января 1819 года вскоре после отплытия от Равака «Урания» очутилась в виду низких, окруженных рифами островов Ану^{[593][593] Видимо, имеются в виду острова Аю.}, очень плохо изученных. Гидрографическим работам сильно мешала лихорадка, на Раваке ею заболело свыше сорока человек.

Двенадцатого февраля увидели Анахоретские острова (Хёрмит), а назавтра — острова Адмиралтейства, но «Урания» не сделала попытки пристать к ним.

Вскоре корвет очутился в виду острова Святого Варфоломея, называемого туземным населением Пулусук и относящегося к Каролинскому архипелагу. С жителями этого острова немедленно завязалась оживленная, а главное — очень шумная торговля, но ни один человек не решился подняться на палубу. Обмен производился с трогательной доверчивостью, и не наблюдалось ни одного случая плутовства.

Перед восхищенными взорами французских моряков прошли один за другим множество островов Каролинского архипелага.

Наконец, 17 марта 1819 года, то есть через восемнадцать месяцев после отплытия из Франции, Фресине увидел Марианские острова и бросил якорь на рейде Уматак у берега Гуама.

В то время как французы собирались съехать на берег, их посетил губернатор дон Мединилья-и-Пинеда в сопровождении майора дона Луиса де Торреса, второго лица в колонии. Представители власти с большой предупредительностью осведомились о нуждах путешественников и обещали удовлетворить все их просьбы в самый короткий срок.

Фресине, не теряя времени, занялся поисками помещения, пригодного для устройства временного госпиталя, и, найдя такое, назавтра же распорядился перевести туда больных членов экипажа — числом двадцать человек.

Губернатор пригласил высших офицеров корабля на обед. Все собрались у него к назначенному часу. Там их ожидал стол, уставленный пирожными и фруктами, среди которых пламенели две чаши горящего пунша. Гости сразу же начали обмениваться замечаниями по поводу такого странного угощения. Сегодня постный день, что ли? Почему никто не садится? Но так как ответить на эти не вполне деликатные вопросы было некому, то французские моряки хранили их про себя, отдавая должное кушаньям.

Новый повод для удивления: со стола все убрали и подали самые разнообразные мясные блюда, короче говоря, настоящий роскошный обед. Закуска, с которой начали и которую здесь называют «рефреско»^{[594][594] Рефреско (исп.) — легкая закуска.}, предназначалась лишь для возбуждения аппетита гостей.

В те времена на Гуаме увлекались обильными пиршествами. Два дня спустя французские офицеры присутствовали на новом обеде на пятьдесят человек, где на каждую перемену, а их было три, подавалось ни больше и ни меньше, как по сорок четыре мясных блюда.

«Тот же очевидец, — рассказывает Фресине, — сообщает, что этот обед стоил жизни двум быкам и трем крупным свиньям, не говоря уже о более мелкой живности, населяющей леса, птичий двор и море. Такой резни, я думаю, не видали со времени свадебных пиршеств Камачо^{[595][595] Камачо — точнее: Камачо Богатый, персонаж романа Сервантеса «Дон-Кихот» (см. главы XX-XXI второй части). В упомянутых главах рассказывается о свадьбе богатого крестьянина Камачо, на которую попадают Дон-Кихот и Санчо. Застолье было таким щедрым, что вошло в поговорку.}. Наш хозяин, без сомнения, полагал, что люди, долго терпевшие лишения морского плавания, заслуживают щедрого угощения. Десерт был столь же обилен и разнообразен; на смену ему вскоре подали чай, кофе со сливками и разнообразными ликерами. Так как, в соответствии с обычаем, за час до пира дело не обошлось без "рефреско", можно легко понять, что самые заядлые гастрономы могли лишь сожалеть о недостаточной вместимости своего желудка».

Но пиры и празднества не мешали нормальному ходу работ экспедиции. Одновременно проводились экскурсии, имевшие своей целью естественно-исторические изыскания, наблюдения за склонением магнитной стрелки и географическое описание берегов Гуама, порученное Дюперре.

Между тем корвет перешел на якорную стоянку во внутреннюю часть порта Сан-Луис^{[596][596] Сан-Луис — современная бухта Апра на западном побережье острова.}, и командование, а также больные поселились в Аганье, столице острова^{[597][597] Aганья — административный центр Гуама и всего Марианского архипелага; расположена на западном побережье острова.} и резиденции губернатора. Там в честь иностранцев устраивали петушиные бои, одно из любимых зрелищ во всех испанских владениях в Океании, и танцы, все фигуры которых, как говорят, изображали события из истории Мексики. Танцоры, ученики местной школы, были одеты в богатые шелковые костюмы, привезенные когда-то иезуитами из Новой Испании^{[598][598] Новая Испания — так Кортес назвал завоеванные им в Новом Свете земли. Официально это название было утверждено королевским декретом от 22 мая 1527 года об образовании вице-королевства Новая Испания. Это название сохранялось за мексиканскими землями вплоть до Войны за независимость в начале XIX века.}. Затем дошла очередь до боя на дубинках, в котором участвовали каролинцы, и других развлечений, следовавших одно за другим почти без перерыва. Но наибольшую ценность в глазах Фресине представляли многочисленные сведения о нравах и обычаях древних жителей острова, полученные им от майора дона Луиса Торреса, местного уроженца, который постоянно занимался изучением этих вопросов.

Ниже мы используем и вкратце приведем эти чрезвычайно интересные данные, но прежде надо рассказать о посещении островов Рота и Тиниан; второй из них нам уже известен по описаниям старинных путешественников.

Двадцать второго апреля маленькая флотилия, в составе восьми «про»^{[599][599] Про (также — проа, прау) — общий термин, охватывающий большое количество типов малайских и индонезийских судов. Типичное про несло сверхдлинный четырехугольный парус, укрепленный на двух реях.}, доставила Берара, Годишо и Жака Араго на остров Рота, где их появление вызвало вполне понятное изумление и испуг. Ходили слухи, что на корвете прибыли повстанцы из Америки.

Затем «про» достигли Тиниана, бесплодные равнины которого напоминали путешественникам пустынные берега Земли Эндрахт; этот остров, очевидно, сильно изменился с тех пор, когда там побывал лорд Ансон, описавший его как земной рай.

Открытый 6 марта 1521 года Магелланом, Марианский архипелаг был сначала назван Ислас-де-лас-Велас-Латинас (Острова Латинских Парусов)^{[600][600] Латинский парус — так европейские мореходы называли треугольный парус. Туземные каноэ были оснащены парусами именно такой формы, что и подсказало европейцам название.}, затем — Лос-Ладронес (Разбойничьи)^{[601][601] Названию Разбойничьи острова обязаны нравами местных жителей. «Они бедны, но весьма ловки и особенно вороваты, вследствие чего эти три острова названы были Островами воров (Разбойничьими)» (Пигафетта Антонио. Путешествие Магеллана. Москва, 1950, с. 67).}. Если верить Пигафетте^{[602][602] Пигафетта Антонио (ок. 1480 — ок. 1534) — итальянец по национальности, состоял в свите папского нунция при испанском короле Карле I. Узнав о плавании Магеллана, добился разрешения принять в нем участие. Автор подробного отчета об экспедиции, сохранившегося в нескольких рукописных вариантах и изданного только в XIX веке.}, знаменитый адмирал видел только островаТиниан, Сайпан и Агигуан (Агихан). Спустя пять лет их посетил испанец Лоаиса^{[603][603] В начале XVI века в колониальной истории известно три фигуранта по фамилии Лоаиса. Вряд ли речь идет о знаменитых конкистадорах братьях Альваро и Алонсо Лоаиса, занятых в то время завоеваниями на континенте. Остается только монах Херонимо де Лоаиса (1498-1575), позднейший епископ Картахены и архиепископ Лимы.}, встретивший там, в противоположность Магеллану, очень хороший прием; в 1565 году Мигель Лопес де Легаспи объявил эти острова испанскими владениями^{[604][604] Лопес де Легаспи прибыл на острова 23 января 1565 года.}. Они были колонизированы лишь в 1669 году, когда миссионер Санвиторес обратил их население в христианство^{[605][605] Первую миссию на Марианских островах падре Диего Луис де Санвиторес основал 15 июня 1668 года. Однако говорить о дате безоговорочного обращения островитян в христианство в 1669 году рановато, потому что католический миссионер 2 апреля 1672 года был убит своей взбунтовавшейся паствой.}. Понятно, что мы не последуем за Фресине в описании всех событий, которыми ознаменовалась история этого архипелага, хотя старинные рукописи и различные труды, имевшиеся в руках у Фресине, дали ему возможность совершенно заново разобраться в этом вопросе и представить его в подлинно научном свете^{[606][606] Древнейшая керамика, обнаруженная археологами на стоянках первобытного человека на Сайпане и Тиниане, датируется серединой XVI века до н. э.; археологические данные показывают, что Марианские острова заселялись выходцами из Юго-Восточной Азии.}.

Восхищение, вызванное изумительным плодородием Папуасских и Молуккских островов, должно было, без сомнения, ослабить впечатление от богатой природы некоторых из Марианских островов. Леса Гуама, хотя в них и представлены прекрасные образцы деревьев, не производят все же того грандиозного впечатления, как леса экваториальных стран; чащи деревьев покрывают большую часть острова, но на нем раскинулись и обширные пастбища, где не растут ни хлебные деревья, ни кокосовые пальмы.

В лесах колонизаторы произвели масштабные вырубки; там завезенный в большом количестве рогатый скот мог находить для себя корм.

Агигуан, остров с обрывистыми, скалистыми берегами, издали кажется сухим и бесплодным, но на самом деле он покрыт густым лесом, взбирающимся до вершин самых высоких гор.

Что касается острова Рота, то он представляет собой настоящую чащу, почти непроходимые заросли низкого кустарника, над которым выступают рощицы хлебных деревьев, тамариндов, смоковниц и кокосовых пальм.

Вид Тиниана можно, во всяком случае, назвать приятным. Хотя французским ученым совершенно не встретились ландшафты, описанные их предшественниками такими богатыми красками, все же характер почвы и большое количество мертвых деревьев давали им основание думать, что старинные рассказы вовсе не были преувеличением; к тому же вся юго-восточная часть острова стала совершенно недоступной из-за густо разросшегося леса.

Население островов в эпоху путешествия Фресине было чрезвычайно смешанным, и число коренных жителей составляло уже меньше половины.

Все марианцы когда-то были выше^{[607][607] Средний рост современных жителей Микронезии, по наблюдениям этнографов и антропологов, не превышает 170 см.}, сильнее и крупнее европейцев; но племя вырождается, и в настоящее время^{[608][608] Речь идет о второй половине XIX века. — Ред.} только на острове Рота можно встретить туземцев первобытного типа во всей его чистоте.

Когда-то неутомимые пловцы, искусные ныряльщики, рьяные ходоки, они должны были демонстрировать свое мастерство во всех этих разнообразных упражнениях в день своей свадьбы. Марианцы отчасти сохранили эти качества, хотя лень или, скорее, беспечность составляет основу их характера.

Браки, которые заключаются в раннем возрасте (между пятнадцатью и восемнадцатью годами для юношей, и двенадцатью — пятнадцатью для девушек), обычно бывают плодовитыми, и приводятся примеры семей с двадцатью двумя детьми.

На Гуаме встречаются болезни, завезенные европейцами, — туберкулез, оспа и т. д., но есть и много других, по-видимому местных, или, во всяком случае, протекающих здесь совершенно необычно и ненормально. Из числа последних сообщают о слоновой болезни и о проказе, которая наблюдается на Гуаме в трех формах, различающихся как по симптомам, так и по последствиям.

До завоевания марианцы питались рыбой, плодами хлебного дерева или «риммы», рисом, саго и другими мучнистыми растениями. Кухня их была проста, одежда еще проще; туземцы ходили совершенно голые. Даже теперь^{[609][609] То есть в первой половине XIX века. — Ред.} дети до десяти лет ходят без всякой одежды.

Один путешественник конца XVIII века, капитан Пажес, рассказывает по этому поводу, что однажды он случайно приблизился к дому, «перед которым сидела на ярком солнце туземка приблизительно десяти или одиннадцати лет. Она сидела на корточках, голая; ее рубашка лежала рядом. Увидев меня, — добавляет путешественник, — девочка быстро встала и накинула на себя рубаху. Она не надела ее как следует, но считала свой костюм вполне приличным, так как плечи ее были покрыты, и больше не чувствовала себя смущенной, стоя передо мной».

Население раньше было довольно многочисленным, как об этом свидетельствуют встречающиеся тут и там развалины жилищ, когда-то поддерживавшихся каменными столбами. Первым путешественником, упомянувшим о них, был лорд Ансон. В своем описании он даже придал им несколько фантастический вид, но исследователи с «Урании» все-таки узнали их, как об этом свидетельствует следующий отрывок:

«Описание, приведенное в отчете о путешествии Ансона, точно; но ветви деревьев, которые в настоящее время каким-то образом переплелись с каменной кладкой, придают развалинам совершенно не тот вид, какой они имели тогда; углы столбов стерлись, а венчающий купол утратил свою круглую форму».

Что касается современных жилищ, то лишь шестая часть их построена из камня; в Аганье есть здания, представляющие значительный интерес своими размерами, хотя они и не отличаются красотой, величественностью или изяществом пропорций. Это училище Сан-Хуан-де-Латран, церковь, дом священника, губернаторский дворец, казармы.

До того как жители Марианских островов стали подданными Испании, они делились на три группы: знатных, полузнатных и простолюдинов. Последние отличались, как говорит Фресине, не указывая источников, на которые он опирался, более низким ростом по сравнению с остальными островитянами. Может ли служить этот единственный факт достаточным указанием на племенные различия, или же меньший рост следует рассматривать лишь как результат приниженного положения, в котором находилась вся эта каста?

Простолюдины никогда не могли возвыситься до высшей касты, и мореплавание им было запрещено. В составе каждой из этих резко разграниченных групп имелись также колдуны, жрицы или «исцелительницы», занимавшиеся лечением лишь какой-нибудь одной болезни, — из чего вовсе не следует заключать, что они ее хорошо знали.

Профессия строителя пирог была привилегией знатных: только полузнатным разрешали они помогать им в этой работе, имевшей для них очень важное значение, как самое ценное из их прав. Что касается языка, то хотя он похож на малайский и тагальский, на котором говорят на Филиппинах, все же он имел свои особенности. В отчете Фресине имеется также множество замечаний о весьма странных обычаях древних марианцев, но воспроизведение этих отрывков, какой бы интерес они ни представляли для философа и историка, завело бы нас слишком далеко.

Прошло уже два месяца, как «Урания» стояла на якоре. Пора было приступить к дальнейшим работам и исследованиям. Фресине и его штаб посвятили последние дни прощальным визитам, принося благодарность за оказанный им сердечный прием.

Губернатор не только не хотел слышать о благодарности за внимание, которым он постоянно окружал французов в течение двух месяцев, но отказался даже принять плату за все поставки, произведенные им для пополнения запасов корвета. Больше того, в трогательном письме он приносил извинения за недостаток съестных припасов, обусловленный засухой, на протяжении шести месяцев опустошавшей Гуам и помешавшей ему снабдить гостей так, как ему хотелось бы.

Прощание происходило на берегу у Аганьи. Фресине рассказывает:

«С глубокой печалью расставались мы с этим любезным человеком, осыпавшим нас столь многочисленными знаками благоволения. Я был слишком взволнован, чтобы выразить ему течувства, которые переполняли мое сердце; но слезы, катившиеся из моих глаз, должны были лучше всяких слов дать ему понять о том, какое волнение и грусть я испытывал».

С 5 по 16 июня «Урания» проводила съемку берегов северной части Марианского архипелага, во время которой были сделаны различные приведенные выше наблюдения.

После этого, желая ускорить свое плавание к Сандвичевым островам, начальник экспедиции воспользовался ветром, давшим ему возможность достичь более северных широт и найти там попутные воздушные потоки. Продвигаясь в этой части Тихого океана, мореплаватели встречали густые холодные туманы, которые пропитывали весь корабль сыростью, столь же неприятной, как и вредной для здоровья. Впрочем, ничем, кроме насморка, моряки не болели. Напротив, такая погода действовала даже успокаивающе на организм, уже столько времени подвергавшийся истязанию изнурительной тропической жарой.

Шестого августа корвет обогнул южную оконечность острова Гавайи, чтобы добраться до западного берега, где Фресине рассчитывал найти удобную и безопасную якорную стоянку. Этот день, как и следующий, отмеченные полным штилем, были посвящены завязыванию сношений с туземцами, жены которых, явившись в большом числе, собирались взять корабль на абордаж и заняться обычной торговлей; но командир запретил им доступ на палубу.

Король Камехамеха умер, и наследником остался его сын, молодой Рио-Рио; такова была новость, которую один из «ареоев» поспешил сообщить капитану.

Как только снова поднялся ветер, «Урания» направилась к бухте Кеалакекуа. Фресине собрался было послать одного из офицеров для промера глубины якорной стоянки, когда от берега отделилась пирога и доставила на борт правителя острова. Принц Куакини, прозванный Джоном Адамсом, обещал командиру подыскать лодки, пригодные для доставки запасов на «Уранию».

Этот молодой человек — ему было лет двадцать девять, — пропорционально сложенный, гигантского роста, удивил командира обширностью своих познаний. Услышав, что «Урания» совершала плавание с научными целями, он спросил:

— Вы обогнули мыс Горн или пришли от мыса Доброй Надежды?

Затем он осведомился о Наполеоне и о том, верны ли слухи, что остров Святой Елены со всеми жителями провалился. Шутка какого-то весельчака-китобоя, которой наполовину поверили!

Куакини сообщил Фресине также о том, что после смерти Камехамехи мир не был нарушен, но все же многие вожди заявили претензии на самостоятельность, и государственному единству грозила опасность. Отсюда проистекали некоторые политические затруднения и нерешительность правительства, но можно было рассчитывать, что все это вскоре прекратится, в особенности если командир согласится сделать дружественное заявление в поддержку молодого короля.

Фресине высадился на берег вместе с принцем, чтобы отдать ему визит, и посетил его дом, где принцесса, крупная, чересчур тучная женщина, приняла его лежа на покрытой циновками кровати европейского образца. Затем Куакини повел Фресине к своим сестрам — вдовам Камехамехи, но, не застав их, направился к верфям и главным мастерским покойного короля.

Четыре навеса были предназначены для постройки больших военных пирог; под другими хранились европейские лодки; дальше Фресине увидел строительный лес, слитки меди, множество рыболовных сетей, кузницу, бондарную мастерскую и, наконец, в ящиках, принадлежавших первому министру Краимоку, навигационные инструменты, компасы, секстанты, термометры, часы и даже один хронометр.

Вход в два других склада, где хранились порох, боевые припасы, спиртные напитки, железо и ткани, иностранцам не разрешался.

К тому времени эти места были уже заброшены, так как новый повелитель избрал местопребыванием своего двора бухту Коамаи.

По приглашению короля Фресине снялся с якоря, чтобы перейти туда; «Уранию» вел лоцман, оказавшийся очень внимательным и исключительно хорошо угадывавшим перемены погоды.

«Король ждал меня на берегу, — рассказывает командир, — одетый в английскую парадную форму капитана 1-го ранга и окруженный всем своим двором. Несмотря на ужасающую бесплодность этой части острова, вид причудливого сборища мужчин и женщин показался нам величественным и несомненно живописным. Король стоял впереди, а его высшие офицеры держались на некотором расстоянии сзади; на одних были великолепные мантии из красных и желтых перьев или из алого сукна, на других простые плащи такого же цвета, яркие краски которых иногда оттенялись черными полосами; у некоторых на голове были каски.

Довольно большое количество солдат, расставленных тут и там, придавали своим причудливым и разнообразным обмундированием большую живописность этой необыкновенной картине».

Это был тот самый молодой король Рио-Рио, который впоследствии поехал со своей женой в Англию, где они оба умерли и откуда их останки были привезены на Гавайи капитаном Байроном.

Фресине повторил свои просьбы о пополнении запасов, и король обещал ему, что не пройдет и двух дней, как его желания будут удовлетворены. Но хотя в доброй воле молодого повелителя нельзя было сомневаться, командир вскоре понял, что большинство главных вождей не особенно склонно повиноваться юному королю.

Некоторое время спустя высшие офицеры «Урании» нанесли визит вдовам Камехамехи. Вот как описывает Куа картину этого забавного приема:

«Это было поистине странное зрелище, когда в тесном помещении мы увидели восемь или десять полуголых туш человеческого облика, из которых самая меньшая весила, по крайней мере, триста фунтов; они лежали на земле животами вниз. Не без труда удалось нам найти место, чтобы мы могли, в соответствии с обычаем, также растянуться. Тут же находились слуги; одни держали опахала из перьев, кто-то — зажженную трубку, которую он поочередно вставлял в рот вдовам, делавшим несколько затяжек; другие массировали принцесс… Легко себе представить, что наша беседа была не очень оживленной, но превосходные арбузы, поданные нам, оказались прекрасным средством для заполнения томительных пауз…»

Фресине посетил также знаменитого Джона Юнга, который долгие годы был преданным другом и советником короля Камехамехи. Хотя к этому времени он стал уже старым и часто болел, это не помешало ему снабдить Фресине ценными сведениями об архипелаге, где он прожил тридцать лет и история которого тесно переплетается с событиями его жизни.

Министр Краимоку во время посещения «Урании» увидел священника, аббата де Келана, чей наряд его очень заинтересовал. Как только он узнал, что это священнослужитель, он выразил командиру желание принять христианство. Его мать, сказал он, крестилась на смертном одре и взяла с него обещание, что он при первой возможности также совершит этот обряд.

Фресине согласился и захотел придать церемонии известную торжественность, тем более что Рио-Рио попросил разрешения присутствовать при ней со всем своим двором.

Во время совершения обряда все островитяне держались очень почтительно, но лишь только он был закончен, придворные набросились на приготовленное командиром угощение.

Поразительно было, с какой быстротой пустели бутылки с вином, ромом и водкой, как исчезали разнообразные кушанья, стоявшие на столе. К счастью, дело шло к ночи; если бы не это, Рио-Рио, как и большая часть его придворных и офицеров, оказался бы не в состоянии добраться до берега. Впрочем, пришлось дать ему с собой еще две бутылки водки, чтобы он мог, по его словам, выпить за здоровье командира и за его счастливое плавание, и все приближенные сочли своим долгом попросить и для себя по две бутылки.

«Не будет преувеличением сказать, — сообщает Фресине, — что королевская компания за два часа выпила и увезла с собой запас крепких напитков, которого хватило бы десятерым на три месяца».

Королевская чета и командир обменялись многочисленными подарками. Среди вещей, врученных французскому моряку молодой королевой, была мантия из перьев — одеяние, ставшее на Сандвичевых островах большой редкостью.

Фресине собрался сняться с якоря, когда узнал от одного американского капитана, что к острову Мауи пристало торговое судно, имевшее большой запас сухарей и риса, часть которого французам, без сомнения, удалось бы купить. Все же он решил сначала сделать остановку у острова Рахеина. Там Краимоку должен был доставить на корабль свиней, необходимых для пропитания экипажа. Но министр проявил отменную недобросовестность, потребовав за тощих свиней такую высокую цену, что пришлось прилгнуть к угрозам для того, чтобы сделка состоялась. Краимоку в этом случае сам был обманут одним англичанином, оказавшимся не кем иным, как ссыльным, бежавшим из Порт-Джексона;^{[610][610] Порт-Джексон — тогдашнее название австралийского города Сиднея.} если бы туземный министр был предоставлен самому себе и велениям собственной совести, то, весьма вероятно, он вел бы себя в этом деле со свойственным ему благородством и добросовестностью.

Прибыв на Оаху, Фресине стал на якорь в гавани Гонолулу. Теплый, дружественный прием, оказанный ему жителями, заставил его пожалеть, что он не направился прямо сюда. Здесь он немедленно достал бы все необходимые запасы, которые ему с таким трудом удалось получить на двух других островах. Правитель этого острова, Боки, был окрещен священником «Урании»; впрочем, он, по-видимому, пожелал подвергнуться этому обряду лишь потому, что его брат уже окрестился. На вид он казался далеко не таким умным человеком, как те вожди с Сандвичевых островов, с которыми путешественникам приходилось встречаться раньше.

Некоторые наблюдения над туземцами представляют достаточный интерес, поэтому стоит вкратце упомянуть о них.

Все мореплаватели единодушно признают, что каста вождей по своему росту и умственному развитию выделяется среди остальных жителей островов. Нередко можно было видеть вождей, рост которых достигал шести футов. Тучность среди них — обычное явление, в особенности у женщин; еще совсем молодыми они очень часто становятся поистине чудовищно толстыми.

Тип лица у них характерный, и женщины часто бывают довольно миловидными. Продолжительность жизни гавайцев не очень велика, и редко можно встретить семидесятилетнего старика.

Покинув Сандвичевы острова, Фресине занялся изучением в этой части океана положения магнитного экватора^{[611][611] Магнитный экватор — линия, на которой магнитное наклонение равно 0°. Для магнитной эпохи середины XX века эта линия пересекала географический экватор на 23° и 169° з. д. В Западном полушарии магнитный экватор от клонялся от географического на 15° к югу, а в Восточном — на 10° к северу.}. Поэтому, подняв все паруса, он поплыл к юго-востоку.

Седьмого октября «Урания» вступила в Южное полушарие и 19-го числа того же месяца очутилась в виду островов Дейнджер^{[612][612] Дейнджер — атолл в группе островов Кука (Северных).}. К востоку от архипелага Мореплавателей (Самоа) был открыт островок, не указанный на карте, который назвали островом Роз^{[613][613] Атолл Роз относится к Восточному Самоа.}, по имени госпожи Фресине. Кстати сказать, это оказалось единственным открытием за все путешествие. Затем было уточнено местоположение островов Пилстаарт^{[614][614] Остров Пилстаарт расположен к югу от архипелага Тонга. В настоящее время он называется Ата.} и Гоу^{[615][615] Точнее: остров Лорда Гоу (в архипелаге Санта-Крус). Сейчас этот островок у Южного побережья острова Санта-Крус называется Ндени.}, и 13 ноября замечены наконец огни, указывавшие вход в Порт-Джексон.

Фресине, конечно, ожидал, что найдет город сильно разросшимся за шестнадцать лет, которые прошли со времени его предыдущего посещения; и все же вид европейского города, процветающего среди почти дикой природы, его глубоко поразил.

Частые поездки по окрестностям воочию убедили французских путешественников в успехах, достигнутых колонией. Прекрасные, тщательно содержавшиеся дороги, окаймленные эвкалиптами, которые Перон называл «гигантами австралийских лесов»; прочно построенные мосты, каменные столбы, указывавшие расстояние, — все говорило о хорошо организованном дорожном хозяйстве. Красивые коттеджи, многочисленные стада быков, старательно обработанные поля свидетельствовали об энергии и настойчивости новых колонистов.

Губернатор Макуори и высшие чиновники страны наперебой старались проявить внимание к французским офицерам, которым пришлось отклонить не одно приглашение, чтобы не пострадала их работа. Под звуки военного оркестра они совершили поездку морем в Параматту — загородный дом губернатора. Многие офицеры посетили также городок Ливерпуль, построенный в прекрасном месте на берегу реки Джорджес, а также поселки Виндзор и Ричмонд, выросшие у реки Хоксбери. В это же время часть высших офицеров корабля приняла участие в охоте на кенгуру и, перевалив через Голубые горы^{[616][616] Часть горной системы, которая в наши дни называется Водораздельным хребтом.}, проникла в глубь страны, за поселение Батерст.

Благодаря прекрасным отношениям, установившимся за время двух пребываний Фресине в этих краях, ему удалось собрать множество интересных сведении об австралийской колонии. Поэтому раздел отчета, посвященный Новому Южному Уэльсу иотмечающий поразительные и быстрые успехи колонизации, вызвал большой интерес во Франции, где имели лишь слабое представление о развитии и растущем благоденствии Австралии. В увлекательно написанном отчете Фресине сообщаются новые данные, дающие точное представление о состоянии колонии в 1825 году.

Цепь гор, известных под названием Австралийских Альп, отделяет на некотором расстоянии от побережья Новый Южный Уэльс от внутренних областей Австралийского материка. В течение двадцати пяти лет она являлась препятствием для сообщения с внутренней частью страны, но благодаря губернатору Макуори это препятствие было преодолено. Среди скал проложили извивающуюся многочисленными серпантинами дорогу, которая дала возможность заселить обширные плодородные долины, орошаемые большими реками.

Самые высокие пики этой горной цепи, покрытые снегом и в середине лета, достигают трех тысяч метров.

В то время, когда производилось измерение важнейших пиков — гор Эксмут, Каннингем и других, было обнаружено, что, кроме реки Суон, в Австралии есть еще ряд крупных рек, из числа которых в первую очередь следует назвать Хоксбери, образованную слиянием вод Непина и Гроза, и Брисбен; о существовании Муррея тогда еще не знали^{[617][617] Первые европейцы добрались до Муррея в ноябре 1824 года. Это были Хамилтон Хьюм и Уильям Ховелл. На географические карты реку нанес Чарлз Старт, прошедший по ней на лодке в 1829-1830 годах.}.

В ту пору уже приступили к эксплуатации каменноугольных копей, залежей сланцев, железного шпата^{[618][618] Железный шпат — сидерит, FeCO3, минерал, ценная железная руда.}, песчаника, известняка, порфиров, яшмы, но еще не было найдено золото — металл, которому предстояло так быстро преобразить жизнь молодой колонии.

Что касается почвы, то на морском побережье она бесплодна и там встречается лишь низкорослый кустарник. Но внутри стран простираются тучные поля, огромные пастбища, лишь местами прерываемые отдельными рощами, или леса, где гигантские деревья, обвитые перепутанной сетью лиан, образуют непроходимые чащи.

Одним из фактов, сильнее всего поразивших исследователей, было то, что весь этот огромный материк населял один и тот же народ. В самом деле, где бы вы ни наблюдали коренных жителей Австралии: в заливе Шарк, на Земле Эндрахт, на реке Суон или в Порт-Джексоне, — цвет их кожи, характер волос, черты лица, весь внешний вид не оставляли никакого сомнения в общности их происхождения.

Для населения, живущего на морском побережье или вдоль рек, основу питания составляют рыба и моллюски. Жители внутренней части страны существуют за счет охоты и едят поссумов^{[619][619] Поссумы — семейство австралийских сумчатых животных, по внешнему виду напоминающих американских опоссумов. Ведут древесный образ жизни, питаются насекомыми, листьями, цветочным нектаром. Некоторые виды способны, подобно нашим белкам-летягам, совершать перелеты, иногда пролетая по воздуху до 100 м.}, кенгуру, ящериц, змей, червей, муравьев; последних они добавляют вместе с их яйцами к месиву из корней папоротника.

Повсюду туземцы обычно расхаживают совершенно голыми; впрочем, они ничего не имеют против того, чтобы прикрыть себя какой-нибудь европейской одеждой, если им удастся ее раздобыть. По рассказам, в 1820 году на улицах Порт-Джексона можно было видеть старую австралийку, завернутую в рваное шерстяное одеяло, с маленькой дамской шляпкой из зеленого шелка на голове. Трудно себе представить более причудливую карикатуру.

Впрочем, некоторые туземцы делают себе плащи из шкур поссума или кенгуру, которые они сшивают жилами казуаров^{[620][620] Казуар — птица из отряда казуарообразных, нелетающих страусоподобных птиц Австралийской зоогеографической области. Распространены на Новой Гвинее и прилегающих островах, а также на полуострове Йорк (северо-восток Австралии). Судя по ареалу распространения, здесь речь идет об иной птице из того же отряда, но из другого семейства — эму, населяющей степи и кустарниковые полупустыни Австралии.}; но такого рода одежда встречается редко.

Свои лоснящиеся волосы, смазав их кое-где жиром, они заплетают в мелкие косички. Поместив посреди пучок травы, они устраивают из волос диковинную высокую прическу, из которой торчит несколько перьев попугая-какаду; иногда они приклеивают к ней с помощью смолы человеческие зубы, кусочки дерева, собачьи хвосты или рыбьи кости.

Хотя татуировка в Новой Голландии не пользуется особым почетом, все же довольно часто можно встретить аборигенов, кожа которых покрыта симметричными надрезами, сделанными острыми раковинами. Не менее распространен обычай расписывать тело красными и белыми полосами и причудливыми узорами, которые придают черной коже туземцев поистине дьявольский вид.

Прежде эти дикари были убеждены, что после смерти они, превратившись в маленьких детей, переносятся на облака или на вершины самых высоких деревьев и наслаждаются изобилием пищи в этих райских обителях; но со времени прибытия европейцев их верования изменились, и теперь они думают, что после смерти станут белыми и отправятся жить в отдаленные страны. По их представлениям, все белые являются не кем иным, как их предками, погибшими в сражениях и принявшими новый облик.

По переписи 1819 года — одной из самых подробных из всех, проводившихся в тот период, — число белых колонистов составляло 25 425 человек, не считая, само собой разумеется, военных. Женщин было значительно меньше, чем мужчин, и отсюда проистекало много неудобств, которые метрополия попыталась устранить, отправив в Австралию партию молодых девушек; те очень быстро повыходили замуж, и таким образом создались новые семьи.

В отчете Фресине много места посвящено всему, что имеет отношение к экономике. Различные виды почв и культуры, лучше всего подходящие для них, ремесла, животноводство, сельскохозяйственное производство, промышленные предприятия, торговля, средства сообщения, управление — обо всех этих вопросах говорится очень подробно, на основании свежих для того времени данных и с таким знанием дела, какого трудно ожидать от человека, специально не занимавшегося этими проблемами. Наконец, в отчете можно найти очень подробные сведения о режиме содержания ссыльных с момента прибытия в колонию, об ожидавших их наказаниях, о поощрениях и наградах, которых они довольно легко добивались, как только их поведение становилось нормальным. Имеются у Фресине также весьма разумные и дальновидные соображения о будущем австралийской колонии.

Двадцать пятого декабря 1819 года, после длительной идавшей столь богатый материал стоянки, «Урания» снова вышла в море и взяла курс на восток, с тем чтобы, пройдя к югу от Новой Зеландии и острова Кэмпбелл, достигнуть мыса Горн. Через несколько дней на борту было обнаружено человек десять беглых ссыльных; но к этому времени корабль находился уже слишком далеко от Новой Голландии, чтобы можно было водворить их обратно.

Плавание до берегов Огненной Земли прошло без всяких достойных упоминания событий; все время дул попутный западный ветер. 5 февраля показался мыс Десоласьон. Беспрепятственно обогнув мыс Горн, «Урания» стала на якорь в бухте Буэн-Сусесо, берега которой, окаймленные высокими деревьями и орошаемые водопадами, не имели того пустынного и унылого вида, который характерен для здешних, обычно бесплодных мест.

Впрочем, стоянка была непродолжительной, и корвет, двинувшись снова в путь, вскоре вошел среди густого тумана в пролив Ле-Мер. Там его встретили сильное волнение, жестокий ветер и непроницаемый туман, скрывший от взора и землю, и море, и небо.

Дождь и поднятые ветром брызги, а также наступившая тем временем ночь заставили «Уранию» держаться к ветру под зарифленным^{[621][621] Зарифленный парус — то есть парус, площадь которого уменьшена при помощи специальных снастей (рифов) продетых в полотнище паруса. Подобная операция выполняется при усилении ветра в целях сохранения парусов.} грот-марселем^{[622][622] Грот-марсель — второй снизу четырехугольный парус, который ставится на самой большой мачте корабля (грот-мачта).} и фока-стакселем;^{[623][623] Фока-стаксель — парус треугольной формы, который ставится впереди фок-мачты, передней мачты корабля.} под этими парусами корабль держался очень хорошо.

Приходилось идти по ветру; моряки уже стали поздравлять себя с тем, что шторм отнес их далеко от берегов, как вдруг раздался крик: «Впереди земля, и очень близко!»

Смертельный страх охватил все сердца. Кораблекрушение казалось неизбежным.

Один только Фресине после минутной нерешительности снова овладел собой. Впереди не могло быть земли; он распорядился продолжать идти норд-тен-ост^{[624][624] То есть отклоняясь от чисто северного курса к востоку на полрумба, или на 5°37'.}, и дальнейшие события не замедлили доказать правильность его расчетов.

На третий день погода прояснилась, и удалось определить местоположение судна; так как теперь оно находилось далеко от бухты Буэн-Сусесо, командиру пришлось выбирать между заходом в какую-нибудь гавань на побережье Америки или на Фолклендских островах. Он решил идти к островам.

В тумане «Урания» миновала остров Конти, бухту Марвиль, мыс Дурас; попутный ветер нес ее к заливу Франсез, намеченному в качестве ближайшей стоянки. Все уже радовались тому, что завершены столь опасные труды, что такое тяжелое плавание было проделано без всяких злоключений. Для матросов, как говорит Байрон, «the worst was over, and the rest seemed sure»^{[625][625] Самое худшее было позади, и будущее не возбуждало опасений (англ.).}.

Но мореплавателей ждало тяжелое испытание.

Во время входа в залив Франсез все находились на своих местах, готовясь к тому, чтобы стать на якорь. Впередсмотрящие были начеку, с русленей^{[626][626] Руслени — площадки по бортам парусного судна, служащие для отвода вант (снастей, поддерживающих мачты и их продолжения: стеньги, брам-стеньги ит. д.).} производились промеры, показывавшие двадцать саженей, затем восемнадцать; и вдруг заметили скалы. Судно находилось на расстоянии всего полулье от берега.

Осторожности ради Фресине приказал отклониться на два румба^{[627][627] Румб — одна тридцатьвторая часть окружности видимого горизонта и картушки компаса, в градусном измерении равен 11°15'.}, но его предусмотрительность оказалась роковой. Корвет неожиданно с силой ударился о подводную скалу. Даже в эту минуту лот показывал с обоих бортов пятнадцать и двенадцать саженей. Камень, на который налетел корабль, был, следовательно, уже, чем корпус корвета. И действительно, «Урания» застряла на остроконечной вершине скалы.

Куски дерева, поднявшиеся на поверхность, сразу же внушили опасение, что повреждение серьезно. Бросились к помпам. Вода с силой врывалась в трюм. Фресине немедленно распорядился «наложить пластырь», то есть подвести под киль парус таким образом, чтобы, затянутый в пробоину, он уменьшил отверстие, через которое устремлялась вода. Ничего не помогало. Хотя все, офицеры и матросы, работали у помп, результат сводился лишь к тому, что корабль «держался», — иначе говоря, не погружался в море. Нужно было выбрасываться на берег.

Но принять это решение, как ни было оно тяжело, означало еще не все; следовало привести его в исполнение. Однако повсюду берег опоясывали скалы, и лишь в самой глубине залива удалось обнаружить песчаный пляж, пригодный для посадки судна на мель. Ветер переменился и дул навстречу, наступала ночь, а «Урания» была до половины наполнена водой. Можно представить себе отчаяние командира! И все же корабль удалось посадить на мель у берегов острова Пингвинов.

«К тому моменту, — рассказывает Фресине, — наши люди настолько устали, что пришлось прекратить все работы и дать экипажу отдых; он был более чем необходим, так как в том положении, в каком мы находились, нам предстояло множество очень трудных дел. Но мог ли я сам предаваться отдыху! Обуреваемый тысячью мучительных мыслей, я чувствовал себя как во сне. Внезапный переход из положения, где все, казалось, улыбалось мне, к жестокой действительности, в которой я теперь находился, угнетал меня, как страшный кошмар; мои мысли смешались, и мне трудно было вновь обрести хладнокровие, в котором я нуждался и которому пришлось подвергнуться такому жестокому испытанию! Во время ужасной катастрофы, едва не погубившей нас, все мои товарищи по путешествию выполнили свой долг, и я считаю для себя приятной обязанностью всем им воздать по заслугам».

Когда при свете наступившего дня моряки увидели окружавший их ландшафт, ими овладело глубокое уныние. Ни одного дерева, ни травинки на этих пустынных берегах! Кругом лишь безмолвная пустыня, во всех отношениях напоминавшая окрестности залива Шарк.

Но сейчас не приходилось давать волю своим чувствам. Впрочем, для этого не было и времени. Разве могли моряки допустить, чтобы погибли дневники, записи наблюдений, все ценные документы, собранные с таким трудом и среди таких опасностей?

Все было спасено. К несчастью, с коллекциями дело обстояло хуже. Большое количество ящиков с образцами, сложенных в глубине трюма, безвозвратно погибло, другие оказались испорченными морской водой. Сильнее всего пострадали при катастрофе естественно-исторические коллекции и гербарий, с таким трудом собранные Годишо. Мериносовых овец, которые были великодушно подарены скотоводом Макартуром в Сиднее и которых везли во Францию в расчете, что они там акклиматизируются, а также и других животных доставили на берег невредимыми.

Разбили палатки, в первую очередь для нескольких больных моряков, затем для офицеров и остального экипажа. Продукты питания и снаряжение, вывезенные с корабля, тщательно укрыли для защиты от непогоды. Спиртные напитки решили сохранить до тех пор, пока не удастся покинуть место кораблекрушения, и в течение трех месяцев, проведенных здесь французскими моряками, не было отмечено ни одного случая кражи рома или водки, хотя всем приходилось довольствоваться только чистой водой.

В то время как большая часть экипажа с трудом пыталась заделать самые опасные пробоины в корпусе «Урании», нескольким матросам было поручено заняться охотой и рыбной ловлей для обеспечения пропитанием. На озерах во множестве водились сивучи^{[628][628] Сивуч — млекопитающее семейства ушастых тюленей. Но сивучи встречаются только в северной части Тихого океана. Здесь речь идет, конечно, о морских львах, хотя не совсем понятно, для чего морским животным надо было менять среду обитания на пресноводную.}, гуси, утки, чирки, зуйки^{[629][629] Зуйки — мелкие пташки из семейства ржанковых подотряда куликовых отряда ржанкообразных.}, но промышлять их в количестве, достаточном для того, чтобы накормить всю команду, оказалось нелегко, и пороха расходовалось слишком много. К счастью, на острове были пингвины — до того глупые, что их можно было бить дубинками; пингвинов попадалось так много, что их хватило бы для пропитания ста двадцати человек в течение четырех или пяти месяцев. Удалось также подстрелить несколько лошадей, одичавших после того, как основанная Бугенвилем колония покинула эти места.

Двадцать восьмого февраля пришлось признать, что с помощью тех ничтожных средств, какие имелись в распоряжении французских моряков, исправить полученные корветом повреждения невозможно, тем более что повторные удары корабля о скалу значительно ухудшили положение дел.

Как быть?

Ждать, пока в залив Франсез зайдет какое-нибудь судно?

Это означало бы обречь матросов на праздность и тем самым допустить падение дисциплины.

Не лучше ли построить из остатков «Урании» новое судно, поменьше?

Большой баркас уцелел. Если сделать на нем палубу и нарастить борта, то не удастся ли ему добраться до Монтевидео и привести оттуда какое-нибудь судно, которое сможет захватить имущество и персонал экспедиции?

Фресине остановился на последнем решении, и с этого момента ни одной минуты не пропадало даром. Какая-то необыкновенная жажда деятельности охватила матросов, и работа подвигалась быстро. Вот теперь мог похвалить себя командир за то, что набрал в Тулоне матросов, владевших различными ремеслами! Кузнецы, парусные мастера, канатчики, пильщики досок — все энергично трудились над выпавшим на их долю заданием.

Что касается предстоящего плавания, то никто не сомневался в его успехе. Всего триста пятьдесят лье отделяли Фолклендские острова от Монтевидео, и ветры, господствующие в это время года в здешних местах, дадут возможность «Эсперанс» («Надежде») — так был назван перестроенный баркас — проделать этот путь за несколько дней.

Необходимо, однако, было предусмотреть и тот случай, если утлое суденышко не сможет достичь Ла-Платы. Поэтому Фресине решил немедленно после ухода «Эсперанс» приняться за постройку шхуны водоизмещением в сто тонн.

Хотя все эти разнообразные работы отнимали очень много времени, все же путешественники продолжали вести астрономические и физические наблюдения, естественно-научные и гидрографические исследования. Можно было подумать, что они находятся на обычной стоянке.

Наконец судно было готово и спущено на воду. Его командир, капитан Дюперре, получил все инструкции, экипаж отобрали, провизию погрузили, отплытие назначили на послезавтра, как вдруг 19 марта 1820 года раздались крики: «Корабль! Корабль!» У входа в залив показался парусный шлюп.

Чтобы привлечь его внимание, французы дали несколько пушечных выстрелов, и шкипер шлюпа поспешил к берегу.

В нескольких словах Фресине рассказал о тех событиях, в результате которых он здесь очутился. Шкипер сообщил, что он находится в распоряжении американского судна «Дженерал Нокс», занятого ловлей тюленей на острове Уэст, самом западном из Фолклендских островов.

Один из офицеров немедленно получил приказание отправиться к капитану судна и договориться с ним о помощи французским морякам. Но тот потребовал 135 750 франков за доставку потерпевших кораблекрушение в Рио-де-Жанейро. Это былавозмутительная попытка воспользоваться безвыходным положением, а потому французский офицер не пожелал ни о чем договариваться без согласия своего командира и попросил американца прибыть в залив Франсез.

Пока шли переговоры, в залив вошло еще одно судно, «Меркурий», под командованием капитана Гальвина. Выйдя из Буэнос-Айреса, чтобы доставить пушки в Вальпараисо, «Меркурий» собирался обогнуть мыс Горн, когда на нем обнаружилась большая течь, заставившая его зайти для ремонта на Фолклендские острова. Французским морякам это оказалось на руку, так как конкуренция, которая должна была возникнуть, не могла не обернуться к их пользе.

Фресине немедленно предложил капитану Гальвину помочь в ремонте повреждений материалами и людьми, имевшимися в его распоряжении, добавив при этом, что, если его плотникам удастся починить судно, он попросит капитана доставить его с товарищами в Рио-де-Жанейро.

По истечении двух недель ремонт «Меркурия» был закончен. За это время переговоры с американцами прекратились, так как Фресине решительно отказался принять неумеренные требования их капитана. Что касается капитана Гальвина, то понадобилось много дней, чтобы прийти с ним к соглашению и убедить его заключить следующий договор:

1. Капитан Гальвин обязуется доставить в Рио-де-Жанейро потерпевших кораблекрушение, их документы, коллекции и инструменты, а также все, что окажется возможным погрузить из спасенного с «Урании» имущества.

2. Потерпевшие кораблекрушение должны питаться во время плавания специально выделенными для них продуктами.

3. По прибытии к месту назначения французы обязуются уплатить ему в десятидневный срок 97 740 франков.

Так длительные переговоры закончились принятием поистине драконовских условий.

Перед тем как покинуть Фолклендские острова, естествоиспытатель Годишо обогатил эту обездоленную землю многими видами растений, которые, по его мнению, смогли бы оказаться полезными для заходящих туда мореплавателей.

Вот некоторые подробности о Фолклендском архипелаге, не лишенные интереса. Расположенный между 50°57' и 52°45' южной широты и между 60°04' и 63°48' западной долготы, считая от Парижского меридиана^{[630][630] По современным данным, Фолклендский архипелаг расположен между 50°57' — 52°28' ю. ш. и 57°45' — 61°20' з. д.}, он состоит из многочисленных маленьких островов и двух главных, Восточного и Западного^{[631][631] Испанцы называют архипелаг Малуинским. Большинство его островов имеет двойные — английские и испанские — названия. Так, Западный Фолкленд называется по-испански Гран-Мальвина, Восточный Фолкленд — Соледад, Уэддел — Сан-Хосе, Сондерс — Тринидад и т. д.}. Залив Франсез, лежащий на восточной оконечности острова Восточного, глубоко вдается в сушу, но не слишком широк; его берега скалисты и круты.

Несмотря на то, что острова расположены в высоких широтах, климат на них мягкий. Снега выпадает немного, и на вершинах самых высоких гор он держится не больше двух месяцев. Речки никогда не замерзают, а лед на озерах и болотах больше суток подряд не бывает настолько прочным, чтобы выдерживать тяжесть человека. По утверждениям Уэдделла, посещавшего эти места между 1822 и 1824 годами, температура воздуха здесь значительно повысилась за последние сорок лет; он объясняет это тем, что огромные айсберги, уносимые в Атлантический океан, изменили направление своего пути.

По словам естествоиспытателя Куа, Фолклендские острова, если принять во внимание небольшую глубину океана между ними и Америкой^{[632][632] Глубины между Фолклендами и материком с северо-запада от островов не превышают 170 м, с запада от островов океан поглубже — более 200 м, и только с юго-запада вклинивается желоб с глубинами свыше 500 м.} и сходство их травянистых равнин с аргентинской пампой^{[633][633] Пампа — обширные южноамериканские равнины с черноземными почвами и степной растительностью.}, по-видимому, некогда были частью материка.

Эти низкие болотистые равнины покрыты высокой травой; зимой они затопляются. Там встречаются обширные пространства черного торфяника, представляющего хорошее топливо.

Особый характер почвы помешал росту деревьев, которые Бугенвиль посадил там в надежде на их акклиматизацию; ко времени высадки Фресине от них не осталось никакого следа. Самым крупным и самым распространенным растением является разновидность шпажника^{[634][634] Шпажник — многолетнее травянистое растение семейства касатиковых.} — прекрасный корм для скота, — который служит убежищем для огромного количества тюленей и бесчисленных пингвинов. Именно шпажник первые путешественники приняли издали за высокий кустарник.

К числу полезных для человека растений, встречающихся на этом архипелаге, относятся лишь сельдерей, ложечник^{[635][635] Ложечник, или ложечная трава — растение из семейства крестоцветных, распространенное по берегам морей в умеренных и полярных широтах. Применяется в медицине как противоцинготное средство.}, одуванчики, малина, щавель, синеголовник.

Из животных на Восточном острове необычайно размножились быки, свиньи и лошади, завезенные французскими и испанскими колонистами; но беспощадная охота, которой занимаются китобои, несомненно вскоре значительно сократит их количество.

На Фолклендских островах единственным четвероногим животным местного происхождения является антарктическая собака; ее морда в точности напоминает лисью. Поэтому некоторые китобои назвали ее собачьей лисицей или волчьей лисицей. Эти свирепые животные бросались в воду, чтобы напасть на моряков Байрона. Если тюленям, с которыми собаки не боятся вступать в сражение, удается от них ускользнуть, они вполне удовлетворяются расплодившимися в огромном количестве кроликами, завезенными сюда позже.

Двадцать восьмого апреля 1820 года «Меркурий» вышел в море, увозя в Рио-де-Жанейро Фресине и его экипаж. Но капитан Гальвин заранее не подумал о том, что при входе в Рио-де-Жанейро судно, идущее под флагом аргентинских повстанцев, воевавших в то время с Португалией, может быть задержано, а его матросы и он сам захвачены в плен. Он попытался добиться от Фресине пересмотра их договора, надеясь уговорить его высадиться в Монтевидео. Но тот ни под каким видом не соглашался, и прежний договор был заменен новым. По нему Фресине приобрел за счет французского морского министерства право собственности на «Меркурий», обязавшись уплатить за него ту же сумму, какая была обусловлена в первом соглашении.

Восьмого мая прибыли в Монтевидео, где Фресине принял командование над судном, которому он дал название «Физисьен». Эта стоянка была использована для вооружения судна, перераспределения груза, проверки такелажа и принятия на борт пресной воды и продуктов, необходимых на переход до Рио-де-Жанейро. Во время этого плавания корабль получил ряд довольно крупных повреждений.

Он имел такой мирный вид, что, несмотря на военный вымпел, развевавшийся на верхушке грот-мачты, таможенные чиновники приняли его за торговое судно и пожелали посетить для осмотра.

Необходимо было произвести очень серьезный ремонт. Это заставило Фресине пробыть в Рио-де-Жанейро до 18 сентября. Затем он окончательно взял курс к берегам Франции и 13 ноября 1820 года бросил якорь в Гавре после длившегося три года и два месяца плавания, во время которого им было пройдено 18 862 морских лье.

Несколько дней спустя Фресине, серьезно заболевший, возвратился в Париж и передал в секретариат Академии наук труды экспедиции, составляющие ни больше ни меньше, как тридцать один том in-4^{o[636][636] То есть форматом в четвертую долю листа. — Ред.}. Естествоиспытатели Куа, Гемар и Годишо также сдали собранные ими коллекции. Среди них было четыре новых вида млекопитающих, сорок пять видов рыб, тридцать — пресмыкающихся, моллюсков, кольчатых червей, полипов и другие.

Привлеченный, согласно военным законам, к военному суду за потерю корабля, Фресине не только был единогласно оправдан, но и получил горячую благодарность за проявленную им энергию и способности, за искусные и своевременные меры, к каким он прибегнул при этом печальном происшествии.

Отныне Фресине посвятил все свое время опубликованию результатов совершенного им плавания. То немногое, что мы сообщили, дает представление об их грандиозности. Но чрезмерная добросовестность побуждала исследователя не выпускать в свет своих трудов до тех пор, пока они не будут доведены до совершенства, пока он не достигнет того, что они окажутся на уровне современной науки. Можно себе представить, сколько времени пришлось ему потратить на классификацию привезенных им многочисленных материалов. Поэтому, когда наступил день его смерти, 18 августа 1842 года, остался еще не вполне законченным один из самых интересных разделов его работы, в котором рассматривался вопрос о языках народов Океании и, в частности, жителей Марианских островов.

В конце 1821 года морскому министру Франции Клермон-Тоннерру был представлен проект нового путешествия, принадлежавший двум молодым офицерам — Дюперре и Дюмон-Дюрвилю^{[637][637] Дюмон-Дюрвиль (старое написание: Дюмон д'Юрвиль; Жюль Себастьен Сезар; 1790-1842) — выдающийся французский мореплаватель. Окончил Высшее военно-морское училище и 5 лет провел в непрерывных плаваниях, чем и обратил на себя внимание Голтье-Дюпарка, формировавшего в 1819 году экспедицию для гидрографических исследований в Эгейском и Черном морях. Молодой офицер не только в совершенстве знал морское дело, но и обладал солидными познаниями в ботанике и языкознании, совсем неплохо владея английским, немецким, латынью, древнегреческим и даже древнееврейским языками. По возвращении из экспедиции Дюмон-Дюрвиль занимался не только обработкой гидрографических наблюдений, но и написал (на латыни) солидный труд о растениях района работ. В результате он был назначен помощником па «Кокий» к капитану первого ранга Дюперре.}. Первый только год назад вернулся во Францию; плавая помощником Фресине на «Урании», он оказал важные услуги экспедиции своими познаниями в области точных наук и гидрографии. Второй обратил на себя внимание во время гидрографических исследований, проведенных капитаном Голтье в Средиземном и Черном морях. Дюмон-Дюрвиль интересовался ботаникой и изящными искусствами; он один из первых отметил художественную ценность незадолго до того найденной Венеры Милосской^{[638][638] Венера Милосская — статуя эллинской богини красоты Афродиты (Венера — ее древнеримский эквивалент) работы скульптора Александра (или Агесандра) из Антиохии на Меандре (мрамор, II век до н. э.). Названа по месту находки на греческом острове Мелос (Милос). Статуя дошла до наших дней в поврежденном виде: с отбитыми руками. Тем не менее она поражает совершенством пропорций и мастерством исполнения. В настоящее время находится в парижском Лувре.}.

Задачи, которые ставили перед собой эти молодые ученые, заключались в изучении земного магнетизма, климата и в определении формы Земли.

«Что касается географических исследований, — писал Дюперре, — то мы предполагаем установить или уточнить путем наблюдений или путем исчислений местоположение многих точек в различных частях земного шара. В особенности нас будут интересовать бесчисленные архипелаги Великого океана^{[639][639] Великий океан — одно из названий Тихого океана.}, бывшие местом гибели стольких кораблей, замечательные по характеру и форме низкие острова, рифы и подводные скалы, из которых они состоят. Мы намереваемся проложить новые пути в Опасном архипелаге и на островах Общества, наряду с путями, проложенными Киросом, Уоллисом, Бугенвилем и Куком, мы хотим связать наши гидрографические работы с теми, что были произведены во время путешествий Д'Антркасто^{[640][640] Д'Антркасто Жозеф Антуан де Брюнн (1739-1793) — французский мореплаватель, контр-адмирал. О его путешествии см. том «Мореплаватели ХVIII века».} и Фресине в Полинезию, Новую Голландию и на Молуккские острова, и, в частности посетить Каролинские острова, о которых, если не считать их восточной части, исследованной в наши дни капитаном Коцебу, мы имеем лишь самые неопределенные сведения, сообщенные миссионерами на основании рассказа нескольких туземцев, которые сбились в своих пирогах с пути и были занесены ветром на Марианские острова. Язык, характер, нравы и внешний вид островитян также должны стать предметом специального изучения, представляющего не меньший интерес».

Флотским врачам Гарно и Лессону поручили естественнонаучные наблюдения, а в качестве старших офицеров пригласили самых образованных моряков. Среди них были Лесаж, Жакино, Берар, Боттен, Блуа и Блоссевиль.

Академия наук отнеслась с большим энтузиазмом к плану научных исследований, разработанному инициаторами экспедиции, и предоставила в их распоряжение подробные инструкции, в которых были изложены пожелания ученых. Одновременно исследователям были переданы самые совершенные приборы.

Выбор пал на небольшой трехмачтовый корабль «Кокий» («Раковина») с осадкой, не превышавшей двенадцати-тринадцати футов; это судно стояло в резерве в Тулонском порту.

Время, необходимое для ремонта, распределения груза и вооружения, задержало отплытие до 11 августа 1822 года. 28-го того же месяца экспедиция прибыла на остров Тенерифе, где офицеры надеялись подобрать кое-какие колоски, оставшиеся после богатой жатвы наблюдений, собранной здесь их предшественниками; но санитарный совет, осведомленный о появлении на побережье Средиземного моря желтой лихорадки, подверг «Кокий» двухнедельному карантину.

В это время политические страсти на Тенерифе так кипели^{[641][641] Не будем забывать, что в эти годы (1820-1823) в Испании шла гражданская война, начавшаяся попыткой свергнуть революционным путем монархический строй.}, там шло такое брожение, что жители его были каждый день близки к тому, чтобы поднять восстание. Можно понять, что при подобных обстоятельствах французским морякам не пришлось особенно досадовать из-за карантина. Итак, дни, проведенные ими на Тенерифе, были целиком заняты погрузкой на корвет запасов, а также астрономическими и магнитными наблюдениями.

По истечении срока карантина корабль снялся с якоря, и б октября исследователи приступили к съемкам островной группы Мартин-Вас и острова Триндади. Первые островки представляют собой выступающие из воды безобразно голые скалы, а Триндади — каменистое бесплодное плоскогорье с несколькими деревцами в южной его части. Триндади является не чем иным, как легендарным островом Ассенцао, в течение трех столетий служившим предметом поисков многих путешественников.

В 1700 году Триндади был захвачен англичанами, которым впоследствии пришлось уступить его португальцам. Последние основали там поселение, существовавшее еще в 1785 году во время посещения Лаперуза. Это поселение, бесполезное и требовавшее больших затрат, вскоре было заброшено, и с тех пор постоянными жителями острова были лишь собаки, свиньи и козы — потомки когда-то завезенных животных.

Расставшись с Триндади, Дюперре намеревался направиться прямо к Фолклендским островам; но авария, которую следовало как можно скорее ликвидировать, заставила его сначала зайти на остров Санта-Катарина. Только на нем мог он найти одновременно и лес, необходимый для починки рангоута, и свежие съестные припасы, которые имелись там в изобилии и должны были поэтому дешево стоить.

Когда вы приближаетесь к этому острову, вас приятно поражает величественный и живописный вид его густых лесов, где сасафрасы^{[642][642] Сасафрас — древесное или кустарниковое растение из семейства лавровых. Его крепкая древесина идет на изготовление столбов, шпал и бочек. Корни используются в медицине и парфюмерии. Высаживается как декоративное растение.}, лавры, кедры, апельсиновые и мангровые деревья растут рядом с бананами и пальмами, изящные султаны которых покачиваются на ветру.

Ко времени прибытия корвета прошло всего четыре дня после того, как Бразилия, сбросив португальское иго, объявила о своей независимости и провозгласила императором принца дона Педру^{[643][643] Дон Педру I, бывший до того вице-королем Бразилии, был провозглашен бразильским императором в 1822 году. В 1831 году он отрекся от престола в пользу своего шестилетнего сына, правившего под именем Педру II, а сам стал королем Португалии под именем Педру VI.}д'Алькантара. Поэтому командир, желая получить какие-нибудь сведения о происшедших политических переменах и убедиться в дружелюбном отношении нового правительства, направил в Носа-Сеньора-ду-Диштерру, столицу острова^{[644][644] В настоящее время административным центром острова является город Флорианополис.}, делегацию в составе Дюрвиля, Блоссевиля, Габера и Гарно.

Власть в этой провинции находилась в руках хунты^{[645][645] Хунта — название различного рода объединений в странах испанского языка. По-португальски оно произносится «жунта». Буквальное его значение: «собрание, совещание». В политической жизни используется для обозначения правящего органа, чаще всего состоящего из военных и, как правило, образованного неконституционным путем. Хунта присваивает себе диктаторские полномочия и осуществляет власть в стране в условиях чрезвычайного положения.}, которая немедленно разрешила французам срубить необходимый им лес и предложила коменданту крепости Санта-Крус оказывать им всяческое содействие в научных работах.

Что касается съестных припасов, то получить их было нелегко, так как купцы, опасаясь возможных беспорядков, перевезли свои запасы в Рио-де-Жанейро. По-видимому, этим и объяснялись те трудности, которые встретил командир «Кокий» в порту, столь горячо расхваливаемом капитанами Крузенштерном и Коцебу. «Жители, — говорится в отчете, — были убеждены, что вскоре неприятельские войска высадятся в этой местности, чтобы восстановить власть португальского правительства, иначе говоря, чтобы снова превратить их, как они считали, в рабов. Повод к таким опасениям дал декрет, изданный 1 августа 1822 года, призывавший всех бразильцев к оружию для защиты своих берегов и предписывавший им во всех случаях, когда это окажется нужным, вести партизанскую войну. Программа, одновременно великодушная и полная решимости, которую развертывал в этом декрете дон Педру, дает самое высокое представление о его характере и освободительных планах. Полные уверенности в справедливости своих целей, многочисленные сторонники независимости были охвачены энтузиазмом, бурному проявлению которого способствовали долгие годы подавления их пылких умов. Преисполненные радости, они устроили иллюминацию в Носа-Сеньора-ду-Диштерру, в Лагуне, в Сан-Франсишку и расхаживали по улицам этих городов, распевая песни в честь дона Педру».

Но энтузиазм, проявлявшийся во всех бразильских городах, не разделяли жители сельских местностей — люди равнодушные, чуждые политических страстей. Если бы Португалия могла подкрепить свои указы посылкой эскадры, провинция Санта-Катарина, без сомнения, была бы вновь покорена.

Тридцатого октября «Кокий» снова пустился в путь. Застигнутый к востоку от Ла-Платы грозным ураганным ветром, известным под названием «памперо», корабль счастливо отделался, не получив никаких повреждений.

В этих местах Дюперре произвел очень интересные наблюдения над течением Ла-Платы. Еще Фресине отметил, что скорость течения этой реки^{[646][646] Согласно современным географическим представлениям, Ла-Плата является не рекой, а заливом Атлантического океана.} на расстоянии ста лье к востоку от Монтевидео достигает двух с половиной миль в час^{[647][647] Около 4,6 км в час.}. Но командир «Кокий» обнаружил, что течение ощущается и значительно дальше; он установил также, что сопротивление океана заставляет воды Ла-Платы разделиться на две ветви; наконец, Дюперре высказал предположение, что незначительная глубина океана вплоть до Огненной Земли объясняется огромным количеством размытой почвы, содержащейся в воде Ла-Платы и по мере замедления ее движения непрерывно оседающей на дно вдоль берегов Америки^{[648][648] По современным данным, осадочный материал (мощностью до 8 км) скапливается непосредственно перед Ла-Платой и к северу от нее (до Рио-де-Жанейро и Витории), постепенно выклиниваясь. Таким образом, с позиций Дюперре, объяснить происхождение юго-восточного шельфа Южной Америки невозможно.}.

Прежде чем вступить в залив Франсез, «Кокий», подгоняемый попутным ветром, некоторое время шел среди огромных стад китов, дельфинов и стай пингвинов — обычных обитателей этих бурных широт.

С вполне естественным чувством удовлетворения Дюперре и некоторые из его спутников снова увидели Фолклендские острова — ту землю, что в течение трех месяцев служила им приютом после гибели «Урании». Они побывали на берегу, где был тогдаразбит их лагерь; остатки корвета почти полностью занесло песком, а то, что еще виднелось, носило следы хищнического хозяйничанья жадных китобоев, побывавших один за другим в этих местах. Повсюду валялись лишь всякого рода обломки, обрывки снастей, лоскутья одежды, куски парусов — бесформенные и неузнаваемые остатки, среди которых белели кости животных служивших пищей потерпевшим кораблекрушение.

«Это место недавнего бедствия, — говорится в отчете, — носило отпечаток запустения, приобретавший в наших глазах еще большую мрачность из-за пустынных берегов и неприветливого неба, которое все время оставалось пасмурным и дождливым. И все же в этой картине было для нас какое-то необъяснимое очарование, и она оставила в нашей душе ощущение смутной печали, не покидавшей нас еще долго после того, как мы расстались с Фолклендскими островами».

Пребывание Дюперре на Фолклендских островах длилось до 17 декабря. Путешественники расположились среди развалин поселения, основанного Бугенвилем, и занялись всякого рода починками, которых требовало состояние корвета. Охота и рыбная ловля с избытком снабжали экипаж почти всем необходимым; за исключением фруктов и овощей, всего было более чем достаточно, и среди этого изобилия экипаж «Кокий» готовился к встрече с опасностями морей, омывающих мыс Горн.

С самого начала путешественникам пришлось бороться с юго-западными ветрами и довольно сильными течениями; затем налетели шквалы с туманами, и так продолжалось до тех пор, пока корабль не достиг — 19 января 1823 года — острова Моча.

По определениям Дюперре, он находится на 38°20'30" южной широты и 76°21'55" западной долготы и имеет в окружности двадцать четыре мили. Образованный горной цепью средней высоты, понижающейся в сторону моря, этот остров был местом встреч первых исследователей Тихого океана. Здесь пираты и моряки торговых судов находили диких лошадей и свиней, мясо которых отличалось необыкновенной нежностью. Мореплавателей ждала там чистая и прозрачная вода и некоторые европейские фрукты — яблоки, персики и вишни, произраставшие на деревьях, которые в свое время были привезены завоевателями. Но в 1823 году почти все эти богатства исчезли, уничтоженные китобоями, не думающими о завтрашнем дне.

Через некоторое время открылась бухта Консепсьон, где стояло лишь одно английское китобойное судно, собиравшееся обогнуть мыс Горн. С этим судном были отправлены письма и отчет о выполненных работах.

На следующий день, как только лучи солнца осветили бухту, французские моряки еще сильнее поразились унылому и пустынному виду, который привел их в изумление накануне. Разрушенные дома и безмолвные улицы города, на берегу несколько жалких полуразвалившихся лодок, около которых слонялись одинокие рыбаки в грязной, засаленной одежде, зияющие дырами лачуги и шалаши, а перед ними женщины в лохмотьях, расчесывающие друг другу волосы, — такова была жалкая картина городка Талькауано.

Как бы для того, чтобы еще резче подчеркнуть нищету населения, природа разодела окружающие холмы, леса и сады в самое роскошное убранство. Повсюду яркие цветы и плоды, которые сверкали живыми красками, напоминавшими о том, что они уже созрели. Неумолимое солнце, безоблачное небо придавали еще больше горечи безотрадной картине.

Эти развалины, заброшенность, нищета представляли собой наиболее разительные результаты следовавших один за другим политических переворотов.

На Санта-Катарине французы были свидетелями событий, связанных с провозглашением независимости Бразилии; здесь они присутствовали при падении правителя О'Хиггинса^{[649][649] О'Хиггинс Бернардо (1776-1842) — чилийский генерал, участник Войны за независимость. В 1813 году был назначен генералиссимусом чилийской армии, в 1814-м — правителем Чили (El Director de Chile). В 1815 году провозгласил независимость страны. Единоличное правление осуществлял до 1823 года, когда под давлением революционных выступлений армии и населения вынужден был отказаться от власти и эмигрировать в Перу, сохранив, однако, генеральский чин и получив солидное обеспечение.}. Избегая созыва представительного собрания, ущемляя путем увеличения прямых налогов и уменьшения таможенных пошлин интересы земледельцев к выгоде купцов, обвиненный вместе со своими министрами во взяточничестве, О'Хиггинс восстановил против себя большую часть населения.

Во главе начавшегося против него восстания стоял генерал донРамон Фрейре-и-Серрано^{[650][650] Фрейре Рамон (1787-1851) — военный и политический деятель Чили, генерал чилийской армии, участник Войны за независимость, президент страны в 1823-1826 годах. В 1827 году установил диктатуру, два года спустя пытался провозгласить себя пожизненным президентом, но возмущение недовольных его правлением чилийцев вынудило генерала Фрейре бежать в Перу.}, который дал французским путешественникам официальные заверения в том, что происходящие события ничуть не отразятся на снабжении «Кокий» всем необходимым.

Двадцать шестого января два корвета вошли в бухту Консепсьон.

Офицеры с «Кокий» отправились с визитом к генералу Фрейре. По мере приближения к городу все чаще попадались опустошенные поля, сожженные дома, все реже встречались жители, едва прикрытые лохмотьями.

Вид самого города был еще печальнее. Переходивший из рук в руки, уничтоженный пожарами, Консепсьон представлял собой лишь груду развалин, среди которых в одиночку бродили полуголые жители — жалкие остатки когда-то многочисленного населения. На улицах пробивалась трава; дворец епископа и собор еще стояли, зияя дырами, разграбленные, но и им предстояло вскоре быть разрушенными.

Генерал Фрейре, прежде чем выступить против правителя Чили О'Хиггинса, завязал дружественные отношения с арауканами, смелыми индейцами, сумевшими сохранить свою независимость и проявлявшими постоянную готовность захватить занятые испанцами земли. Некоторые из этих индейцев служили даже во вспомогательных отрядах чилийских войск. Дюперре, видевший их сам и получивший о них достоверные сведения от генерала Фрейре, дает им не слишком лестную характеристику; вкратце она сводится к следующему.

Арауканы выступают в поход верхом на быстрых лошадях, вооруженные длинным копьем, длинным саблевидным ножом, называемым «мачете», и лассо, которым они орудуют с большой ловкостью.

Они среднего роста, кожа у них цвета меди, маленькие глаза, черные и живые, слегка приплюснутый нос, толстые губы — все это придает их лицу выражение жестокости. Разделенные на соперничающие между собой племена, всегда склонные к мятежу, они ведут бесконечные войны.

«Если иногда приходилось видеть, как они принимают в своих "толдо"[хижинах] побежденных и выступают в их защиту, — гофрится в отчете, — то к такому благородному поведению их всегда побуждала жажда мести; это означало, что враждующая сторона имела своим союзником какое-то племя, которое они хотели истребить. У арауканов ненависть заглушала все другие страсти; и только она одна является наиболее прочной гарантией их верности. Все они зарекомендовали себя храбрецами, пылкими, стремительными воинами, безжалостными к врагам, которых они убивают с устрашающим хладнокровием. Надменные и мстительные, они крайне недоверчиво относятся ко всем, кого они не знают, но гостеприимны и великодушны по отношению к тем, кого считают друзьями. Они исключительно дорожат своей свободой, своими правами и всегда готовы их защищать с оружием в руках».

Таков нарисованный Дюперре портрет вольных сынов Анд, обладающих, во всяком случае, тем достоинством, что начиная с XVI столетия они оказывали упорное сопротивление всем попыткам захватчиков и сумели сохранить в неприкосновенности свою независимость.

После ухода генерала Фрейре и войск, которые он повел за собой, Дюперре воспользовался моментом, чтобы ускорить снабжение своего корабля. Вода и сухари были быстро погружены; немного больше времени понадобилось для того, чтобы запастись каменным углем; его добывали сами моряки в шахте, выходившей на поверхность земли, и платить приходилось только владельцам мулов, на которых он доставлялся к берегу.

Хотя события, сопровождавшие стоянку «Кокий» в бухте Консепсьон, были далеко не веселыми, общая печаль не смогла устоять против традиционных карнавальных увеселений. Снова начались обеды, званые вечера, балы, и уход армии сказался лишь в том, что не хватало кавалеров для танцев. Французские офицеры, чтобы отблагодарить за великолепный прием, оказанный им, дали два бала в Талькауано, и много семейств из Консепсьона совершили специальное путешествие, чтобы присутствовать на них.

К несчастью, отчет Дюперре прерывается на том моменте, когда он собирался покинуть Чили, и в нашем распоряжении нет официального документа, на основании которого мы могли быподробно рассказать об этой интересной и плодотворной экспедиции. Мы не в состоянии шаг за шагом следовать за первоисточником, как это делали при описании других путешествий, и вы нуждены дать лишь краткое изложение чужих пересказов имеющихся в нашем распоряжении.

Впрочем, несколько писем Дюперре морскому министру были опубликованы, и мы позаимствуем из них некоторые подробности.

Пятнадцатого февраля 1825 года «Кокий» покинул Консепсьон и пошел в Пайту^{[651][651] Паита — город и провинция в Перу. Сейчас Паита — заштатный городок с населением 9 тыс. человек, тогда как в испанскую эпоху она была важнейшим портом тихоокеанского побережья.}, откуда Альваро Менданья де Нейра и ПедроЭрнандес де Кирос^{[652][652] О Менданье и Киросе см. в томе «Открытие Земли».} отправились в 1595 году открывать новые страны. Спустя примерно две недели вблизи от острова Лоренсо корвет попал в штиль, и Дюперре решил зайти в Кальяо, чтобы взять там свежей провизии.

Как известно, Кальяо является портом Лимы. Конечно, офицеры не могли упустить случая побывать в столице Перу. Обстоятельства им, однако, не благоприятствовали. Все выдающиеся деятели страны вместе со своими женами находились на морских купаниях в Мирафлоресе^{[653][653] Мирафлорес — район современной Лимы.}. Французские моряки вынуждены были удовлетвориться осмотром достопримечательностей города и 4 марта возвратились в Кальяо. 9-го того же месяца «Кокий» стал на якорь у Пайты.

Местоположение этого пункта между земным экватором и магнитным экватором дало возможность заняться наблюдениями над суточными склонениями магнитной стрелки. Естествоиспытатели также совершили несколько экскурсий в пустыню Пиура; там они нашли в третичных отложениях^{[654][654] Третичные отложения — горные породы, формировавшиеся и отлагавшиеся в течение последних 67 млн лет. Это время в зарубежной геологии часто по старинке называют третичным периодом. В отечественной геологии третичный период разбивается на два: палеогеновый и неогеновый. Отложения двух этих периодов объединяются под названием кайнозойских.} очень интересные окаменелые раковины, в точности такие, какие встречаются в окрестностях Парижа. Как только все работы в Пайте, представлявшие какой-либо интерес для науки, были закончены, «Кокий» вышел в море и направился на Таити.

Плавание сопровождалось происшествием, которое могло бы послужить причиной если не окончательной гибели экспедиции, то по меньшей мере существенной задержки в ходе ее работ. 22 апреля ночью, когда корвет находился в районе Опасного архипелага, вахтенный офицер неожиданно услышал шум волн, с силой разбивавшихся о рифы. Он немедленно распорядился лечь в дрейф, и, когда наступил рассвет, все увидели, какой опасности они избежали.

Меньше полутора миль отделяло корвет от низкого острова, поросшего густым лесом и вдоль всего берега окаймленного скалами. К кораблю приблизилась пирога, но находившиеся в ней туземцы ни за что не хотели подняться на палубу. Дюперре вынужден был отказаться от посещения этого острова, получившего название Клермон-Тоннер (Реао); повсюду волны с грохотом разбивались о скалы, и «Кокий» смог лишь пройти вдоль всего берега на очень небольшом расстоянии от него.

Назавтра и в последующие дни французские моряки увидели несколько островков, не представлявших, впрочем, большого интереса, которым были даны названия Ожье, Фресине и Лостанж.

Третьего мая на рассвете открылись наконец зеленые берега и покрытые лесом горы Таити. Как и его предшественники, Дюперре не мог удержаться, чтобы не отметить коренной перемены, происшедшей в нравах и обычаях туземцев.

Ни одна пирога не вышла навстречу «Кокий». Когда он входил в бухту Матаваи, был час проповеди, и миссионеры собрали все население острова, в количестве семи тысяч человек, в главную Церковь Папеэте, чтобы обсудить статьи нового кодекса законов. Таитянские ораторы, по-видимому, не уступают французским. Многие из них обладают ценной способностью говорить несколько часов, ничего не сказав, и хоронить самые лучшие проекты, засыпая их цветами своего красноречия.

Вот как описывает Дюрвиль одно из таких заседаний:

«Назавтра только художник экспедиции, Лежен, присутствовал на заседании, на котором обсуждению народного собрания подлежали некоторые политические вопросы. Собрание продолжалось много часов, выступали по очереди все вожди. Самым блестящим оратором оказался вождь Таити: главным вопросом, которого он коснулся, было введение подушной подати в пять бамбуков масла с человека. Затем перешли к рассмотрению вопроса о налогах, которые следовало взимать либо в пользу короля, либо в пользу миссионеров. Позже мы узнали, что первый вопрос был решен в положительном смысле, а второй, касавшийся миссионеров, те сами сняли в предвидении провала. На этом подобии народного собрания присутствовало четыре тысячи человек».

Незадолго до прибытия «Кокий» Таити отказался от английского флага и ввел свой собственный; эта мирная революция нисколько не отразилась на положении миссионеров. Последние оказали французским морякам превосходный прием и снабдили их по обычным ценам свежей провизией, в которой те нуждались.

С Таити «Кокий» направился на соседний остров Борабора. относящийся к тому же архипелагу; его жители также восприняли европейские нравы.

Девятого июня, взяв курс на запад, корвет произвел съемку островов Салвешен, Эоа, Санта-Крус, Бугенвиль и Бука^{[655][655] Острова, расположенные в северной части архипелага Соломоновы острова.}, затем 12 августа он бросил наконец якорь в знаменитой своим великолепным водопадом бухте Прален на побережье Новой Ирландии.

«Дружественные отношения, установившиеся с туземцами, дадут нам возможность пополнить историю человечества новыми любопытными подробностями, которых прежние путешественники не имели случая наблюдать».

Вот когда приходится пожалеть, что первоначальный отчет экспедиции не был полностью опубликован, ибо предыдущая фраза, взятая из краткого отчета, напечатанного в «Летописи путешествий», только возбуждает любопытство, ничего не давая для его удовлетворения.

Гардемарин Поре де Блоссевиль — тот самый, что впоследствии погиб на «Лиллуаз» в полярных льдах, — побывал в одной из деревень жителей Новой Ирландии, хотя туземцы и пытались воспротивиться этому посещению. Там французскому моряку показали что-то вроде храма; на окруженном стенами помосте стояло много безобразных причудливых идолов.

Дюперре тщательно нанес на карту пролив Сент-Джорджес-Чаннел, а затем направился к островам, некогда открытым Схоутеном к северо-востоку от Новой Гвинеи. Три дня, 26, 27 и 28 августа, были посвящены их съемке. После этого мореплаватель безуспешно искал описанные Картеретом острова Стефенс и, сравнив свой путь с тем, каким в 1792 году следовал Д'Антркасто, лришел к заключению, что этот архипелаг является не чем иным, как островами Провиденс, давным-давно открытыми Дампиром.

Третьего сентября была замечена северная оконечность Новой Гвинеи. Три дня спустя «Кокий» вошел в узкую и скалистую бухту Оффак на северо-западном побережье Вайгео, одного из Папуасских островов. Единственным мореплавателем, упоминавшим об этой бухте, был Форест. Конечно, Дюперре с особым удовлетворением занялся изучением уголка земли, на который почти никогда не ступала нога европейца. К тому же открытие южной бухты, отделенной от бухты Оффак узким перешейком, представляло большой интерес для географической науки.

Два офицера, Дюрвиль и Блоссевиль, занялись съемкой, результаты которой удалось привести в соответствие с той работой, которую Дюперре имел возможность выполнить на этом же берегу во время плавания «Урании». Остров оказался очень богат растительностью, и Дюрвиль собрал здесь основную часть своей коллекции, чрезвычайно ценной по новизне и красоте представленных в ней видов.

Дюрвиль и Лессон, горя желанием поскорее приступить к изучению жителей острова, принадлежавших к одному из папуасских племен, сразу же по прибытии высадились на берег в шлюпке, в которой находилось семь человек.

Под проливным дождем они пробежали уже порядочное расстояние, как вдруг очутились перед хижиной, стоявшей на сваях и крытой листьями веерной пальмы. Неподалеку от нее в кустах прятался молодой туземец; несколько дальше на самом виду лежала кучка из десятка недавно сорванных кокосовых орехов, казалось приглашавших путников освежиться. Французы поняли, что это приношение замеченного ими молодого туземца, и с удовольствием приняли подарок, который пришелся очень кстати. Вскоре туземец, успокоенный мирным поведением моряков, приблизился к ним, говоря «Бонгу!» («Хорошо!»), и жестами пояснил, что кокосовые орехи преподнесены им самим. Его деликатное внимание было вознаграждено подарком, состоявшим из ожерелья и серег.

Когда Дюрвиль вернулся к своей шлюпке, около нее оказалось человек двенадцать папуасов, которые веселились, ели и, по-видимому, находились в наилучших отношениях с матросами.

«Они сразу же окружили меня, — рассказывает Дюрвиль повторяя: «Капитан, бонгу!» — и всячески выражая мне свое расположение. Эти туземцы обычно маленького роста, тщедущны и хилы, подвержены заболеванию проказой; черты их лица, впрочем, вовсе не безобразны; у них приятный голос, ведут они себя степенно, вежливо и даже с ярко выраженным оттенком постоянной меланхолии».

Среди античных статуй, которыми так богат Лувр, имеется знаменитая статуя Полигимнии^{[656][656] Полигимния — в древнегреческой мифологии дочь Зевса, одна из 9 муз — муза серьезной гимнической поэзии. Ей приписывается изобретение лиры.}, отличающаяся выражением меланхолической мечтательности, совершенно несвойственной народам древности. Довольно странно, что Дюрвиль обнаружил у папуасов это выражение лица, так хорошо переданное древним скульптором.

На палубе корабля толпа других туземцев вела себя спокойно и сдержанно, что представляло резкий контраст поведению большинства островитян Океании.

То же впечатление создалось у французов во время посещения вождя острова и его ответного визита на «Кокий». В одной из деревень на берегу южной бухты моряки видели своеобразный храм, в котором они обратили внимание на множество грубых изображений, расписанных в разные цвета и украшенных перьями. Никаких сведений о том, какое поклонение воздается этим идолам, получить не удалось.

Шестнадцатого сентября «Кокий» снова вышел в море и достиг острова Амбоины^{[657][657] Амбоина — самый южный среди Молуккских островов; расположен в море Банда. Так же назывался и главный порт острова, один из важнейших в регионе в колониальные времена. Современное название города и порта — Амбои.}.

Двадцать седьмого октября корвет продолжал свой путь и направился к Тимору, пройдя к западу от Черепаховых островов^{[658][658] Речь идет о части Малых Зондских островов, носящих общее название Юго-Западные.} и островов Лусипара. Затем Дюперре определил положение архипелага Волкано, произвел съемку островов Ветар, Бабе, Дог, Камбинг и, продвигаясь проливом Омбай, определил координаты множества точек на этой цепи островов, которые тянутся от Пантара и Омбая до Явы.

После того как берега были нанесены на карту, Дюперре направился к Австралии, но из-за встречных ветров не смог двигаться вдоль ее западного побережья. 10 января 1824 года он обогнул наконец Тасманию и шесть дней спустя увидел огни Порт-Джексона и назавтра стал на якорь.

Губернатор, сэр Томас Брисбен^{[659][659] Брисбен Томас Макдугалл (1773-1860) — австралийский военный и политический деятель, губернатор Нового Южного Уэльса в 1821-1825 годах. Выйдя в отставку, посвятил себя занятиям астрономией. Был организатором обсерватории в Параматте. Избирался президентом Философического общества Австралии и Эдинбургского астрономического института.}, предупрежденный о прибытии экспедиции, оказал ей радушный прием, приложил все усилия, чтобы помочь запастись провизией, и с исключительной любезностью содействовал всем ремонтным работам, которых требовало ветхое состояние корвета. Губернатор предоставил Дюрвилю и Лессону возможность совершить плодотворную поездку за Голубые горы в долину Батерст, о природных богатствах которой европейцы имели далеко не полное представление.

Только 20 марта Дюперре покинул Австралию. На этот раз он взял курс к Новой Зеландии, остававшейся всегда несколько в стороне во время путешествий его предшественников, и бросил якорь в глубине залива Бей-оф-Айлендс. Свой досуг офицеры посвящали физическим наблюдениям и естественно-научным исследованиям. В то же время постоянное общение экипажа с туземцами помогло составить более ясное представление о нравах, религиозных верованиях, языке, воинственных наклонностях этого народа. Из всего того, что могла принести новозеландцам цивилизация, они оценили только усовершенствованное оружие.

Семнадцатого апреля «Кокий» покинул стоянку и пошел на север к острову Ротума, открытому в 1797 году капитаном Уилсоном; впрочем, тот на него не высаживался. Жители острова, добродушные и гостеприимные, поспешили снабдить мореплавателей всеми видами необходимой им свежей провизии. Но вскоре французы заметили, что туземцы, пользуясь доверием, которое они сумели внушить, украли с корабля много нужных вещей; заставить их вернуть украденное стоило величайшего труда. Пришлось принять строгие меры, и пойманные на месте преступления воры были выпороты в присутствии их товарищей, что вызвало только смех и у туземцев-зрителей, и у тех, кто подвергся порке.

Среди островитян жили четверо европейцев, дезертировавших с китобойного судна «Рочестер». Подобно туземцам полуголые, татуированные и вымазанные каким-то желтым порошком, они отличались лишь более светлой кожей и более живым выражением лица. Довольные своей участью, они обзавелись на Ротумесемьями и твердо рассчитывали остаться там до конца своих дней, вдали от забот, беспокойства и тягот цивилизованной жизни. Только один из них попросил взять его на «Кокий», на что Дюперре охотно согласился; но вождь острова дал на это разрешение только тогда, когда узнал, что двое ссыльных из Порт-Джексона выразили желание остаться на берегу.

Хотя это малоизученное племя представляло большой интерес для ученых, все же пора было двигаться в путь. Прежде всего «Кокий» занялся съемкой островов Кораль и Святого Августина, открытых Мореллем в 1781 году. Затем настала очередь острова Драммонд, жители которого, отличавшиеся очень темной кожей, тонкими руками и ногами, малоосмысленным лицом, явились на корабль, чтобы обменять несколько раковин-тридакн, в просторечии называемых кропильницами, на ножи и рыболовные крючки. Затем последовали острова, образующие архипелаг Гилберта и, наконец, Маршалловы острова.

Третьего июня Дюперре оказался в виду острова Уалан, открытого в 1804 году американским капитаном Крозером. Так как этот остров не был показан на картах, командир решил сделать точную и детальную съемку. Лишь только якорь коснулся дна, Дюперре с несколькими офицерами высадился на берег. Там они встретили приветливых, доброжелательно настроенных туземцев, которые угостили их кокосовыми орехами и плодами хлебного дерева, а затем повели по очень живописным местам к жилишу своего главного вождя, «уросс-тона», как они его называли. Вот как описывает Дюмон-Дюрвиль местность, по которой им пришлось двигаться, прежде чем они очутились перед лицом этой высокой персоны.

«Мы мирно плыли среди обширного водоема, окаймленного зеленым прибрежным лесом. Позади нас поднимались высокие холмы острова, покрытые густым ковром зелени, среди которойвозвышались стройные, покачивающиеся стволы кокосовых пальм. Впереди среди волн показался островок Леилеи, по берегам которого стояли красивые хижины туземцев, а посрединевозвышался небольшой, поросший зеленью холм… Если к этому добавить великолепный день, приятную температуру воздуха, то можно составить себе представление о тех чувствах, которые наполняли наши сердца во время этого торжественного путешествия в обществе простых, кротких и великодушных людей.

Толпа человек в восемьсот ожидала приближавшиеся лодки перед чистенькой, привлекательной деревней с хорошо вымощенными улицами. Все собравшиеся, мужчины — с одной стороны, женщины — с другой, хранили поистине торжественное молчание. Два вождя выступили вперед, взяли путешественников за руки и повели их к жилищу «уросс-тона». Толпа, по-прежнему хранившая молчание, осталась снаружи, между тем как французы вошли в хижину.

Вскоре появился «уросс-тон» — худой, немощный старик лет восьмидесяти. Когда он вошел в комнату, французы из вежливости встали, но по шепоту присутствующих они поняли, что нарушили обычай.

Они оглянулись. Все простерлись ниц. Даже сами вожди должны были воздать этот знак почтения. Старик, на мгновение ошеломленный дерзостью чужестранцев, призвал, однако, своих подданных к тишине, приблизился к французам и сел рядом с ними. В знак благодарности за небольшие подарки, преподнесенные ему и его жене, он дружески похлопал гостей по щекам, плечам и ляжкам.

По окончании аудиенции французы посетили деревню и очень удивились, увидев там две огромные стены из коралловых глыб; некоторые из них весили много тысяч фунтов.

Несмотря на несколько краж, совершенных вождями, десятидневная стоянка прошла мирно, и дух согласия, установившийся в отношениях между моряками и уаланцами, ни разу не был нарушен.

«Легко понять, — рассказывает Дюперре, — какое важное значение сможет со временем приобрести остров Уалан. Расположенный в центре Каролинских островов на пути кораблей, идущих из Голландии в Китай, он может обеспечить их гаванями для ремонта, пресной водой и разнообразной свежей провизией. Туземцы, населяющие его, великодушны и кротки и вскоре окажутся в состоянии снабжать мореплавателей необходимым в пути продуктом, который они, без сомнения, будут иметь от потомства двух супоросных свиней, подаренных нами и принятых ими с живейшей благодарностью».

Предположения Дюперре не оправдались, хотя путь из Европы в Китай и проходит в этих местах. Изобретение паровой машины внесло такой переворот в условия мореплавания, вызвало такие резкие перемены, каких не мог предвидеть путешественник начала XIX столетия.

После того как «Кокий» покинул Уалан, 17, 18 и 23 июня Дюперре и его спутники открыли новые островки, составляющие группы Макаскилл и Дюперре, жители которых похожи на уаланцев и называют, как и на островах Ратак, своих вождей «тамонами».

Двадцать четвертого того же месяца «Кокий» вступил в воды омывающие архипелаг Трук, который Коцебу искал слишком далеко к северу; Дюперре определил его местоположение по нескольким названиям, сообщенным ему туземцами и обозначенным на карте Кантовы. С 24 по 27 июня Блуа произвел гидрографическую съемку этой группы, имеющей в окружности не меньше тридцати лье.

Острова эти в большинстве своем высокие, в центре их выступает остроконечная вершина вулкана; расположение кольцевидной лагуны на других островах Трук говорит о коралловом происхождении.

Что касается островитян, то они малы ростом, плохо сложены, слабосильны. Если изречение mens sana in corpore sano^{[660][660] Здоровый дух в здоровом теле (лат.).} остается справедливым и в отрицательной форме, то в этом случае мы находим его подтверждение, так как жители архипелага Трук не обладают достаточно развитыми умственными способностями и стоят в культурном отношении гораздо ниже уаланцев. Тем не менее и сюда как будто проникли чужеземные моды. Некоторые из туземцев, по примеру китайцев, носят остроконечные шляпы, другие были одеты в плетеные циновки, с дырой посредине, чтобы можно было просунуть голову, — ни дать ни взять «пончо» индейцев Южной Америки. Но все островитяне с презрением относились к зеркалам, ожерельям и побрякушкам; они просили топоры и железо, что говорило о частых сношениях с европейцами.

После съемки островов Таматам^{[661][661] Таматам — современный атолл Пулап (7°39' с. ш. и 149°25' в. д.).}, Фанендик^{[662][662] Фанендик — современный остров Фанан (7°11' с. ш. и 151°59' в. д.). Некоторое время у западноевропейских мореплавателей был известен также под имеенем Буа-Дюваль.} и Оллан^{[663][663] Координаты острова Оллан 7°13' с.ш. и 151°38' в. д. Все перечисленные островки являются частью архипелага Трук.} (на старинных картах острова Мучеников) «Кокий» направился к Новой Гвинее, чтобы заснять ее северный берег. 26 июля он стал на якорь в бухте Дореи, на юго-восточной стороне этого огромного острова, и остался там до 9 августа.

Пребывание здесь оказалось как нельзя более плодотворным в отношении естественно-научных и географических исследований, астрономических и физических наблюдений. Жители острова — самые чистокровные папуасы. Жилища их представляют собой стоящие на сваях хижины; лестницу заменяет бревно с зарубками, которое каждый вечер втаскивается внутрь. Прибрежные туземцы, по-видимому, находятся в постоянной войне с теми, что живут внутри страны. Дюрвилю удалось в сопровождении молодого папуаса добраться до поселений этих последних. То были мягкие, гостеприимные, вежливые создания, вовсе не походившие на портрет, нарисованный их врагами.

После этого «Кокий» снова миновал Молуккские острова, остановился очень ненадолго в Сурабае — на побережье Явы — и 30 октября прибыл на Маврикий. Наконец, после захода на остров Святой Елены, где французские офицеры посетили могилу Наполеона, и на остров Вознесения, где в 1815 году была основана английская колония, корвет 24 апреля 1825 года вошел в гавань Марселя — после тридцати одного месяца и тринадцати дней плавания, во время которого было пройдено 24 894 лье без потери людей, без болезней, без аварий.

Исключительный успех этой экспедиции делает честь молодому командиру и всем офицерам, с неутомимым рвением производившим всякого рода научные наблюдения. Жатва поэтому оказалась чрезвычайно богатой.

Были составлены пятьдесят две карты, собраны многочисленные, изобиловавшие новыми образцами коллекции животных, растений и минералов. Множество словарей, с помощью которых рассчитывали восстановить историю миграций населяющих Океанию племен, интересные данные о природных богатствах посещенных мест, о состоянии торговли и туземных ремесел, наблюдения относительно формы Земли, исследования в области земного магнетизма, метеорологии и ботаники — таков был привезенный на «Кокий» солидный научный багаж, опубликов; которого с нетерпением ждал ученый мир.