ПОЕЗДКА В БОЛШЕВО
– Кто приехал! – услыхала я радостный возглас Лёши Рябинина.
Только что отзвенел последний звонок. Лёша, сидевший ближе всех к двери, распахнул её и, должно быть, увидел желанного гостя. Но я доканчивала запись в журнале и ещё не видела, кто был там, в дверях.
– Здравствуйте! Здравствуйте! – кричали ребята.
Я подняла голову. На пороге стоял Шура.
– Как всегда, без письма, без телеграммы, не предупредив, – сказала я, протягивая руку.
– Когда неожиданно, ещё лучше! – убеждённо заявил Борис.
– Совершенно верно, – подтвердил и Шура.
– Вы надолго? Вы к нам ещё придёте? Мы вам что покажем! – неслось со всех сторон.
– Завтра же приду. Ты мне обещал марки показать, – напомнил он Кире. – И вы мне покажете письма Анатолия Александровича, ладно? Они, наверно, у тебя в шкафу хранятся, Лёша?
– Может, сейчас? – с готовностью отозвался Лёша. делая шаг в сторону шкафа.
– Нет, погоди, я ведь прямо с вокзала. Но завтра ровно в половине третьего я буду здесь.
Мы простились с ребятами и вышли. Переулок был засыпан пушистым, только что выпавшим снегом.
– Что ж, – спросила я как могла ехидно, – опять приехал за материалом для статьи?
Шура даже приостановился на секунду;
– Неужели ты сердишься? Вот уж зря! Ты подумай, зато сколько у тебя новых друзей! Ты ведь сама мне об этом писала.
– Да, правда. Я просто пошутила. Знаешь, я так и думала: раз ты опять умолк, значит собираешься приехать… Надолго?
– Дней на десять. Привёз для газеты целую полосу… ну, то есть страницу. И, кажется, интересную, А подсказали мне её тоже твои ребята.
– Как так?
– Посмотрел я в прошлом году вашу выставку, и с тех пор не оставляла меня вот какая мысль. У вас там только участники войны. А что, если взять школьный выпуск – понимаешь, целый выпуск… скажем, канун войны, сорок первый год! С тех пор прошло почти шесть лет. Как прожили эти годы юноши и девушки, которые как раз накануне войны вступили в самостоятельную жизнь? Как сложилась их судьба? Интересно?
– Интересно, по-моему. Но как же всех разыскать?
– Вот придём, я тебе всё покажу… – Шура умолк, и по лицу его я поняла, что он подумал о другом. – У меня тут есть одно поручение, – снова заговорил он. – Недавно моего товарища известили, что его сынишка, потерявшийся во время войны, находится в подмосковном детдоме. Товарищу сейчас оставить завод невозможно, а у меня как раз командировка в Москву, вот он и попросил привезти ему сына. Подумай, он все годы разыскивал мальчишку, потерял всякую надежду – и вот, пожалуйста: находится в Болшевском детском доме, можете получить! Здорово? А вот мы и дома!
* * *
Шура, как и обещал, пришёл назавтра к моим ребятам. Он рассказал им, как ездил в Покровское, как передал наши книги в сельскую школьную библиотеку. Рассказал о своих поездках по Украине и даже о том, что должен отвезти своему товарищу сына, которого отец не видел целых шесть лет. Тут, конечно, пришлось рассказать всё подробно: отец мальчика был на фронте, мать погибла во время бомбёжки, остался двухлетний малыш, который умел сказать о себе только то, что его зовут Вова Синицын, а маму – Марусей. Кроме того, в кармане пальто у него нашли карточку, на которой он был снят, очевидно, с родителями, – это и было его единственным документом.
Заведующая детским домом, где отыскался теперь Вова Синицын, писала Шуриному товарищу, Григорию Алексеевичу:
«Уважаемый тов. Синицын! Все признаки сходятся, мальчика действительно нашли под Псковом в 1942 году. Он сказал, что его зовут Вовой, а мать – Марией. Карточку, на которой сфотографирован Вова с родителями (мальчик на коленях у отца, мать – слева, в белой блузке с галстуком, отец в тёмном костюме), я прислать Вам не могу, так как это единственный Вовин документ. Если она затеряется, у него не останется ничего, что могло бы удостоверить его личность. На днях я её пересниму и вышлю. Но лучше приезжайте сами. У мальчика голубые глаза и светлые волосы, над губой с левой стороны тёмное пятнышко. Посылаю Вам его теперешнюю фотографию, но вряд ли Вы сможете узнать в восьмилетнем мальчике своего двухлетнего сына. Ждём Вашего приезда. Л. Залесская».
Письмо переходило из рук в руки. Потом Шура вынул из бумажника карточку, на которой были изображены улыбающийся мужчина в тёмном костюме, держащий на коленях толстощёкого глазастого малыша, и молодая женщина в белой блузке с галстуком.
– Значит, заведующая всё-таки послала карточку? – спросил Борис.
– Нет, у Григория Алексеевича сохранилась такая же. Он дал мне её с собой. Вообще-то особой надобности в этом нет: я и так пойму, Григорий ли Алексеевич снят на той фотографии, что хранится в детском доме.
– Знаете что… – нерешительно начал Горюнов. – Вы когда туда поедете?
– Послезавтра.
– Возьмите нас с собой! – воскликнули сразу несколько человек.
– У нас в воскресенье поход на лыжах, – напомнил Ильинский.
– Ну и что же? Возьмём лыжи. Доедем поездом до Болшева, а там на лыжах… Возьмите нас! Пожалуйста! – настойчиво упрашивали ребята.
Шура вопросительно посмотрел на меня.
– Марина Николаевна согласна! – хором закричали, наверно, десятка полтора голосов, прежде чем я успела вымолвить хоть слово.
…Когда мы в Болшеве сошли с поезда, Дима Кирсанов, Кира Глазков, Федя Лукарев и я остались дожидаться «кукушки»: Диме после операции ещё нельзя было ходить на лыжах, у Киры лыж не было, а Федя умудрился сломать свои по дороге и теперь был мрачнее тучи. Остальные вместе с Шурой, расспросив о дороге, двинулись к лесу.
– Я всё думаю: а что, если этот мальчик не настоящий Вова Синицын? – озабоченно сказал Дима.
– Всё равно он настоящий, – резонно возразил Кира.
Но Диму, видимо, занимала какая-то своя мысль. Всю дорогу он молчал и с нетерпением поглядывал в окно – скоро ли доедем?
«Кукушка» быстро доставила нас на станцию. Мы вышли из вагона и, никого не расспрашивая, прямой широкой дорогой пересекли, поле, потом белый и тихий лесок, по пояс утонувший в пухлых сугробах после вчерашнего снегопада. Но вот между стволами стали видны колонны беседки и большая белая дача, обнесённая высокой узорной решёткой. Откуда-то слышались звонкие голоса, смех. Конечно, это и был детский дом.
Мы не пошли к воротам – надо было подождать наших. Побродили немного по лесу, поболтали. Дима по-прежнему был молчалив, а Федя повеселел, забыв про сломанную лыжу; он и Кира не давали скучать ни мне, ни друг другу. Я не очень понимала, какой дорогой двинулись наши и скоро ли будут здесь, и побаивалась, как бы моя тройка не замёрзла. Поэтому мы принялись лепить лыжника. Федя увлёкся и вставил в руку нашего снежного богатыря вторую, уцелевшую лыжу, которую он до сих пор таскал с собою, опираясь на неё, как на посох. Палки нёс Кира. У лыжника были глаза, нос и рот из шишек и даже подобие шлема из еловых веток.
Наконец часа через полтора за деревьями замелькали знакомые фигуры, раскрасневшиеся физиономии и послышались голоса, которые могли принадлежать только Левину и Саше Воробейко. Эти двое не знали полутонов; даже когда они разговаривали со мною с глазу на глаз, я не могла отделаться от ощущения, что они рассчитывают на аудиторию по меньшей мере в полсотни человек.
Наши пятнадцать лыжников шли гуськом, соблюдая дистанцию в два-три метра. Это был внушительный отряд. Впереди шёл Шура; замыкающим, как всегда – Лёша Рябинин. Мы помахали им, и они подкатили к нам – румяные, разгорячённые, весёлые, с блестящими глазами. Лабутин тотчас раскрыл свою аптечку и стал придирчиво осматривать всех по очереди. Вот он уже пытается доказать Гаю, что у него обморожена щека. Мы хохочем: Саша румян, как яблоко.
– У Бориса белые уши! – уверяет Лабутин.
– А тебе что надо: чтоб они у меня были зелёные? – спрашивает Боря.
– Если белые, значит обморожены! Давай я потру варежкой, а потом смажу.
– Мажься сам, пожалуйста!
Лабутину непременно надо пустить в ход своё уменье массажиста и запас вазелина, да вот беда: никто не обморозился!
– Ну, вот что, – говорит Шура. – Всех нас в детдом, наверно, не пустят – разная там инфекция и прочее такое. Поэтому подождите немного за оградой. Я войду, всё выясню и сразу вернусь к вам.
Мы остановились поодаль, а Шура пошёл к калитке. Сквозь решётку мы видели, как он подошёл к крыльцу, позвонил; ему открыли, и дверь снова захлопнулась. Ребят охватила настоящая лихорадка. Я не могу отвлечь их ни расспросами о том, как они дошли сюда, ни рассказами о том, как доехали мы на «кукушке» и как потом лепили лыжника. Им не до того: они ждут.
Наконец дверь снова отворилась, и появился Шура с высокой немолодой женщиной в пальто, накинутом на плечи. Мы внимательно смотрим на обоих, стараясь прочесть ответ на их лицах, но они идут не спеша, разговаривают о чём-то и даже не смотрят в нашу сторону. Румянцев и Воробейко кидаются к воротам, за ними – остальные.
– Александр Иосифович! Ну что? Как? Он или не он?
Шура остановился и поднял обе руки: в каждой было по карточке – два одинаковых снимка, только один сильнее выцвел и пожелтел. И на обоих снимках мы увидели одно и то же: молодую женщину в белой блузке и отца с мальчуганом на коленях.
– Ур-ра! – закричал Гай, и все дружно подхватили.
Взлетели вверх шапки Лабутина, Савенкова, ещё чья-то, и, конечно, поднялся невообразимый шум; впрочем, он быстро сменился сконфуженным молчанием, потому что женщина сказала с лёгким укором: «Здравствуйте, дети». Тут мы сообразили, что на радостях забыли поздороваться, забыли об всём на свете, кроме одного: Вова Синицын оказался действительно тот самый, настоящий и, значит, теперь поедет с Шурой к отцу.
Я извинилась за себя и за мальчиков. Шура представил нам заведующую детским домом Людмилу Ивановну Залесскую.
А к окнам белой дачи изнутри уже прилипли чьи-то лица и ладони, расплющились чьи-то любопытные носы.
– Пойдёмте, – сказала Людмила Ивановна, – я напою вас горячим чаем.
– А как же инфекция? – спросил Лабутин.
Людмила Ивановна внимательно посмотрела на него и на его сумку с красным крестом:
– Ничего не поделаешь, не морозить же вас тут.
– Вот это правильно, – вполголоса, но так, что слышали все, сказал Воробейко. – Пока мы шли, на нас все микробы перемёрзли.
– Я покажу вам Вову, – сказала Людмила Ивановна, введя нас в дом. – Но вы ему пока ничего не говорите, не будоражьте его. Мы с ним позже потолкуем.
Мальчики вытерли лыжи, оставили их в сенях, разделись, сложили на широкой скамье в передней верхнюю одежду и, осторожно ступая, словно боясь что-нибудь помять или сдвинуть, вошли в просторную, светлую комнату, на дверь которой показала нам Людмила Ивановна.
Посреди комнаты стоял на стуле лобастый белобровый мальчуган лет пяти и самозабвенно кричал:
– Скорей! Стихи придумал! Скорей слушайте! Скорей, а то забуду!
Вокруг него толпились детишки – некоторые были ещё меньше его; самым старшим было лет по девять-десять, не больше. Лобастый открыл рот, как видно собираясь обнародовать своё произведение, но увидел нас, соскочил со стула и кинулся навстречу. Нас тотчас окружили, и в одну минуту мои ребята перемешались с хозяевами.
– Что же ты придумал? – спросила я лобастого малыша.
Он не заставил себя просить и, поднимая белые брови, тараща глаза и забавно округляя рот, продекламировал свои стихи; они, как и их автор (судя по его внешности и интонациям), были в высшей степени жизнерадостны:
Мы зимой с горки катались!
Нам было весело, и мы смеялись!
А вот ещё:
Машина по дороге едет
И огнями светит!
Нам светло
И весело!
И ещё:
Медведь по лесу идёт!
Шишки несёт!
Песни поёт!
Ребята – все без исключения: и мои и здешние – громко захлопали поэту, но он, не успев перевести дух, сразу закричал:
– А теперь отгадайте, что такое: не мальчик, а зовут Мишкой, ходит по лесу и ветки ломает?
– Подумаешь, загадка! – прозаически говорит Соловьёв. – Ясно: медведь.
Лобастый мальчишка разочарован.
– Дурак! – шипит Игорю Рябинин и просит: – Ну-ка, загадай ещё.
В ответ раздаётся целый хор голосов: как видно, у каждого есть в запасе ворох загадок. Но лобастый и тут на первом месте – он кричит громче всех:
– Хитрая, рыжая, кур ворует – это что?
В самом деле, что бы это могло быть!
– Белка? – к изумлению товарищей, говорит деликатный Лёша.
Хозяева в восторге:
– Не отгадал! Не отгадал! Разве белка кур ворует? Она сама меньше курицы!
– Коза? – догадывается Лёша.
Снова радостный смех. Соловьёв, не вытерпев, вносит ясность:
– Лиса!
– А что такое – с четырьмя ножками, с двумя спинками, на чём спят? – спрашивает маленькая смуглая девочка.
Теперь мы уже понимаем, как надо себя вести.
– Диван? – высказывает Шура робкую догадку.
– Скамья? – спрашивает Савенков.
– Кровать! – победоносно объявляет девочка.
Когда в комнату снова входит Людмила Ивановна, все мы чувствуем себя старыми знакомыми. Нам только хочется разгадать ещё одну загадку: который Вова Синицын?
– Знакомьтесь, – говорит Людмила Ивановна. – Вот это Егор Вареничев (лобастый стихотворец кивает нам), это Валя Смирнова (она указывает на смуглую девочку, которая загадывала про кровать), это Вова Синицын, это Павлик Волков, это…
Она называет всех детей подряд, но мы уже смотрим только на широкоплечего голубоглазого мальчугана, который, в свою очередь, внимательно разглядывает нас.
– Правильно! – жарким шёпотом сообщает мне Воробейко. – Над губой пятнышко, видите? Я бы его сразу узнал, он совсем такой, как на карточке.
До чего же любопытно видеть моих ребят в этой новой обстановке! Толя Горюнов смущённо поглядывает на крохотную девочку, которая ходит за ним по пятам и время от времени окликает его: «Мальчик, а мальчик!»
– Чего тебе! – решается он наконец.
– А я умею писать букву «у»!
Толя растерян, он не знает, что полагается отвечать в подобных случаях. Зато Кира Глазков, который растёт среди множества братьев и сестёр, Селиванов и Савенков, у которых дома младшие сестрёнки, Лёша, который сам растит своих братьев, и ещё многие чувствуют себя с малышами превосходно. Дима, Саша Гай, оба Воробейко и Боря Левин не спускают глаз с Вовы. Они придвигаются к нему, и я слышу, как завязывается разговор:
Дима: Тебе тут хорошо?
Вова: Хорошо.
Боря: А если придётся уехать?
Вова (недоумевающе): А зачем мне уезжать?
К ним подходит Шура, садится на скамью, притягивает к себе Вову. Мальчик немного удивлён, но держится попрежнему просто и непринуждённо.
– Вы их учитель? – спрашивает он Шуру.
– Нет, я просто приехал к ним в гости. Сначала к ним, а потом вместе с ними – сюда, к вам.
– А вам у нас нравится?
…Потом мы пьём чай. Гостей гораздо меньше, чем хозяев, но каждый детдомовский малыш непременно хочет сидеть рядом с кем-нибудь из нас. Наконец мы рассаживаемся.
Перед каждым дымится на тарелке горячая картошка, и это очень кстати: все мы – и лыжники и не лыжники – нагуляли отличный аппетит.
Дав ребятам отдохнуть после еды, мы с Шурой начинаем торопить их домой. За окнами уже сгущается синева сумерек. Пора прощаться.
Ребята нехотя одеваются, разбирают лыжи.
– Прощайте, до свиданья, приходите ещё! – несётся нам вслед.
И снова – лес, поле, полутёмный вагончик «кукушки», пересадка в Болшеве… За окном смутно мелькают высокие силуэты сосен, усыпляюще стучат колёса… Ребята притихли.
Они, как и я, взволнованы. Только что у нас на глазах повернулась человеческая судьба, судьба мальчика Вовы Синицына и незнакомого инженера из города Сталино. Теперь они будут жить вместе.
– Прямо как в книге, – вздыхая, говорит Борис.
– Александр Иосифович, – вдруг спрашивает Дима, – а если бы этот Вова Синицын оказался не тем, не сыном вашего товарища, – что тогда?
– Мне Григорий Алексеевич сказал: «Всё равно привези, будет сыном», – отвечает Шура.