Мы прошли еще немного и опять остановились под деревом.
– Скажите: ночью я вернулся к Кэтрин.
– Ночью я вернулся к Кэтрин.
– Милый, вы ведь вернулись, правда?
– Да.
– Я так вас люблю, и это было так ужасно. Вы больше не уедете?
– Нет. Я всегда буду возвращаться.
– Я вас так люблю. Положите опять сюда руку.
– Она все время здесь.
Я повернул ее к себе, так что мне видно было ее лицо, когда я целовал ее, и я увидел, что ее глаза закрыты. Я поцеловал ее закрытые глаза. Я решил, что она, должно быть, слегка помешанная. Но не все ли равно? Я не думал о том, чем это может кончиться. Это было лучше, чем каждый вечер ходить в офицерский публичный дом, где девицы виснут у вас на шее и в знак своего расположения, в промежутках между путешествиями наверх с другими офицерами, надевают ваше кепи задом наперед. Я знал, что не люблю Кэтрин Баркли, и не собирался ее любить. Это была игра, как бридж, только вместо карт были слова. Как в бридже, нужно было делать вид, что играешь на деньги или еще на что-нибудь. О том, на что шла игра, не было сказано ни слова. Но мне было все равно.