— И все же я утверждаю, что металл этот холодный, — заметил Торрес, прикладывая, по примеру Фрэнсиса, руку к внешней поверхности чаши.
— Опусти туда палец, — предложила царица.
— Не хочу, — ответил он.
— И правильно делаешь, — согласилась она. — Если бы ты послушался меня, у тебя было бы сейчас на один палец меньше, чем от рождения. — Она бросила еще щепотку порошка. — Теперь глядите, и каждый увидит то, что ему одному суждено узреть.
Итак, свершилось.
Леонсии дано было увидеть, как океан разделил ее с Фрэнсисом. Генри увидел, как Фрэнсиса и царицу соединяли какой-то странной церемонией, и только с трудом он понял, что это был обряд венчания. Царица увидела себя смотрящей с высоких хоров огромного дома вниз, на роскошный зал, в котором, если бы Фрэнсису дано было заглянуть в ее видение, он узнал бы зал, построенный его отцом. А подле себя она увидела Фрэнсиса, который обнимал ее за талию. Фрэнсис же видел только один образ, наполнивший его душу смятением, — лицо Леонсии, скованное неподвижностью смерти, и на ее лбу, глубоко вонзившийся между глаз, острый тонкий стилет. Ни одной капли крови не выступило из глубокой раны. Перед глазами Торреса мелькнуло то, что, как он знал, было началом его конца. Он перекрестился и, единственный из всех, попятился назад, отказываясь смотреть, что будет дальше. А в это время жрецу представилось видение его тайного греха — лицо и тело женщины, ради которой он изменил культу Солнца, а также облик его маленькой дочери — девочки из Большого Дома.
Когда образы потускнели и все, словно сговорившись, отошли от треножника, Леонсия как разъяренная тигрица с горящими глазами накинулась на царицу, восклицая:
— Зеркало твое лжет! Твое Зеркало Мира лжет!
Фрэнсис и Генри, все еще находившиеся под сильным впечатлением от всего увиденного, удивленно вздрогнули при неожиданной вспышке Леонсии. Но царица возразила ей ласковым голосом:
— Мое Зеркало Мира никогда не лжет. Я не знаю, что ты видела. Но знаю, что каким бы ни было твое видение, Зеркало не лжет.