Профессор улыбнулся и сказал:
— Ага! Мне кажется, что я поставил верный диагноз. Мое лекарство действует, — на что она ответила:
— Вы не должны приписывать себе всего, доктор. Своим утренним покоем Люси отчасти обязана и мне.
— Что вы хотите этим сказать, сударыня? — спросил профессор.
— Я беспокоилась о милом ребенке и вошла к ней в комнату. Она крепко спала, так крепко, что даже мой приход не разбудил ее. Но в комнате было страшно душно, и я отворила окно. Там повсюду лежало так много этих ужасно пахнувших цветов, даже вокруг шеи у нее был обмотан целый пучок; и я решила, что этот тяжелый запах слишком вреден для милого ребенка при его слабости, так что я убрала цветы и немного открыла окно, чтобы освежить комнату. Вы будете очень довольны ею, я убеждена.
Она ушла в будуар, где обыкновенно завтракала. Я следил за лицом профессора и увидел, что оно стало пепельно-серого цвета. Он старался владеть собой в присутствии бедной леди, так как знал о ее болезни, — он даже улыбался, — но как только она ушла, он резко втолкнул меня в столовую и запер за нами дверь.
Тут я впервые увидел Ван Хелзинка в отчаянии. В немом ужасе он поднял руки над головой и закричал:
— Господи, Господи, Господи! Что мы сделали такого, чем провинился этот бедный ребенок, что у нас так много горя? Неужели проклятие, посланное самим дьяволом, тяготеет над нами, раз происходят такие вещи, да еще таким образом? Эта бедная мать совершенно бессознательно, думая все повернуть к лучшему, совершает поступки, которые губят душу и тело ее дочери! О, сколько у нас горя! До чего все дьявольские силы против нас!
— Идем, — заговорил он после минутной паузы, — идем, посмотрим, и будем действовать, один ли дьявол или их много — безразлично; мы все равно его победим.
Он бросился в переднюю за чемоданом, и мы вместе поднялись в комнату Люси.