— Что за улика?
— Если, конечно, все случилось именно так. Я хочу сказать, если по приказанию Ричарда ключи были отданы на одну ночь, тогда многие служители Тауэра должны были знать об этом. Просто непостижимо, что хотя бы один из них не донес об этом Генриху, когда тот захватил Тауэр. Особенно если мальчики исчезли. Брэкенбери погиб. Ричард погиб. Тот, кто завладел Тауэром, должен был представить мальчиков народу. Либо заявить: «Комендант однажды ночью отдал ключи, и с тех пор принцев никто не видел». Требовалось во что бы то ни стало найти человека, получившего тогда ключи. Он был бы уликой номер один в деле против Ричарда, и такая улика стала бы козырным тузом Генриха.
— К тому же Тиррел был хорошо известен в Тауэре, и его бы безусловно узнали. В небольшом Лондоне того времени он был приметной особой.
— Да. Будь эта история правдой, Тиррела открыто судили бы за убийство мальчиков и казнили бы еще в 1485 году, защитить его было некому. — Грант потянулся за сигаретами. — Мы же знаем, что Генрих казнил Тиррела лишь в 1502 году и возвестил через своих летописцев, будто Тиррел признался, что двадцатью годами раньше умертвил принцев.
— Совершенно верно.
— И он никак не объяснил, почему Тиррела не судили за это зверское деяние в свое время.
— Да, вы правы. Генрих крался бочком, как краб. Он никогда не шел к цели прямо, даже к убийству. Генриху требовалось представить его чем-то иным. Он годами ждал любого мало-мальски законного оправдания, чтобы закамуфлировать убийство. Знаете ли вы, что Генрих сделал в первую очередь, став королем?
— Нет.
— Казнил тех, кто при Босворте сражался за Ричарда, обвинив их в измене. И знаете, как он умудрился обосновать это юридически? Объявив задним числом дату своего вступления на престол за день до битвы! Человек, который мог придумать такое, способен на все. Но он недолго торжествовал, — прибавил Кэррэдайн с саркастической усмешкой и взял сигарету, предложенную Грантом. — Отнюдь. Англичане, да помилуй их Бог, помешали ему.
— Каким образом?