С этим он вышел из комнаты.
Мистер Гринвуд задумался. Двести футов в год? Лучше взять. Это он прекрасно сознавал. Но как ему жить на двести фунтов, ему, который век свой жил на чужой счет и тратил триста? Но не эта мысль в данную минуту преобладала в уме его. Не лучше ли бы он сделал, осуществив своей проект? Не смилуйся он, молодой лорд не имел бы возможности унижать и оскорблять его, как унизил и оскорбил. Теперь ему не представлялось никаких привидений. Теперь ему казалось, что он бестрепетно бы мог внести его тело в дом.
V. Это было бы неприятно
В Траффорде в этот день, да и на следующий, жилось очень тяжело. Из четырех человек, которые, по естественному порядку вещей, должны были бы жить вместе, ни один не хотел сесть за стол с другими. Положение маркиза, конечно, делало это невозможным. Он не выходил из своей комнаты, куда не пускал к себе мистера Гринвуда и где короткие посещения жены, по-видимому, не доставляли ему особенного удовольствия. Даже с сыном ему было неловко; он, как будто, предпочитал его обществу общество сиделки, да визиты доктора и мистера Робертса. Маркиза заперлась у себя; намерение ее было: насколько возможно помешать мистеру Гринвуду вторгаться в ее владения. Она не смела надеяться, чтоб ей удалось совсем его в себе не пускать, но многого можно было достигнуть с помощью головных болей и решимости никогда не завтракать и не обедать внизу. Лорд Гэмпстед объявил Гаррису, так же как и отцу, свое намерение никогда более не садиться за стол с мистером Гринвудом.
— Где он обедает? — спросил он у дворецкого.
— Обыкновенно в семейной столовой, милорд, — отвечал Гаррис.
— Так подайте мне обед в маленькую приемную.
— Слушаю, милорд, — сказал дворецкий, который тут же положил считать мистера Гринвуда врагом семейства.
В течение дня приехал мистер Робертс и виделся с лордом Гэмпстедом.
— Я знал, что он наделает неприятностей, милорд, — сказал мистер Робертс.