— Лепестки розы скоро опадают. Но мы не будем говорить об этом. Зачем этого касаться?
— Ничего не сделаешь. — Он продолжал держать ее за талью и теперь снова поцеловал. В ее немой покорности было нечто, что заставило его в первую минуту подумать, что она наконец решилась окончательно уступить ему. — Марион, — продолжал он, не выпуская ее из объятий, — вы позволите мне убедить вас? Вы теперь будете моей?
Постепенно — очень кротко — ей удалось освободиться.
— Сядьте, милый, — сказала она. — Вы волнуете меня всем этим. Мне вредно волноваться.
— Я буду смирен, неподвижен, если вы только скажете мне одно слово. Скажите мне, что нас не разлучат и я больше ни о чем не буду просить.
— Разлучить!.. Нет, не думаю, чтоб нас разлучили.
— Скажите, что настанет день, когда мы, действительно, соединимся, когда…
— Нет, милый, нет. Этого я сказать не могу. Я не могу изменять ничего из сказанного прежде. Вот мы тут с вами, вдвоем, любим друга друга всем сердцем, а между тем этому не бывать. Иногда я себя спрашиваю: «Моя ли тут была вина»?
Теперь она сидела, а он стоял над ней, но все еще держал ее за руку.
— Ничьей вины тут не было.