— Итого два. Но не должно было бы быть никаких писем. Неужели ты считаешь приличным, чтоб молодая особа переписывалась с… с… джентльменом, вопреки желаниям отца и матери?
— Не знаю, папа.
Это показалось ему так слабо, что маркиз решился и сказал речь, произнести которую, по поводу всей этой история, он считал своей отцовской обязанностью. В сущности говоря, не письма тут были важны, но чувство решимости, продиктовавшее их.
— Дорогая моя, это очень неприятная история. — Он остановился, ожидая ответа; но лэди Франсес сознавала, что заявление его из тех, на которые она, в настоящую минуту, ответить не может. — Ты знаешь, что нечего и думать о том, чтоб ты вышла за молодого человека, до такой степени неподходящего к тебе по положению, как этот молодой человек.
— Но я выйду, папа.
— Фанни, нечего подобного ты сделать не можешь.
— Непременно сделаю. Может быть до этого пройдет очень много времени; но я несомненно выйду… разве умру.
— Не хорошо с твоей стороны, дорогая, говорить так о смерти.
— Я хочу сказать, что как бы долго я ни прожила, я буду считать себя невестой мистера Родена.
— Он поступил очень, очень дурно. Он обманом пробрался ко мне в дом.