— К чему ты это все ведешь?
— Вы даете понять, что из-за того, что мы с сестрой принадлежим в известному классу, мы обязаны исполнять те житейские правила, к которым этот класс относится благосклонно. Это я отрицаю от ее имени и от своего. Я не сам сделал себя старшим сыном английского пэра. Я признаю, что если очень многое дано мне в смысле воспитания, общественных преимуществ и даже денег, то от меня, по всей справедливости, могут требовать более безукоризненного поведения, чем от тех, кому дано меньше. В этом смысле, noblesse oblige. Но прежде чем я приму на себя обязанность, которую на меня налагают, я должен понять, в чем заключается это безукоризненное поведение. То же должна сделать и Фанни. Выйдя за Джорджа Родена, она поступила бы лучше, на основании вашего же правила, чем отдавшись какому-нибудь дураку лорду, который ровно ничем не мог бы гордиться, кроме своих земель и своего титула.
Маркиз нетерпеливо расхаживал по комнате; в душе он сердился, горячился и остановил бы Гэмпстеда, если б это было возможно.
— Я совсем не пущу ее в Гендон, — сказал он, когда сын кончил.
— Этим вы докажете, что очень мало понимаете ее и меня. Роден там и не подойдет к ней. Едва ли могу я поручиться, что он этого не сделает здесь. Здесь Фанни будет чувствовать, что в ней относятся как к врагу.
— Ты не имеешь права это говорить.
— Там она будет знать, что вы многое сделали для ее счастия. Даю вам слово, что она не увидится с ним и писать ему не будет. Она сама мне это обещала, и я ей доверяю.
— Отчего она так жаждет покинуть свой родной дом?
— Оттого, — смело сказал Гэмпстед, — что она лишилась своей родной матери. — При этих словах маркиз страшно нахмурился. — Что касается меня, я ничего не могу сказать против мачехи. Я ни в чем не обвиняю ее и по отношению к Фанни, кроме того, что они совершенно не понимают друг друга. Вы сами должны это видеть, сэр. — Маркиз прекрасно это видел. — И мистер Гринвуд позволил себе говорить с нею, что, по-моему, было очень дерзко.
— Я никогда его не уполномочивал.