Маркиз увидел в этом трусость и готов был сильнее сердиться на своего старого друга, чем если б он держался первого оправдании — старой дружбы.
— Я не потерплю вмешательства в дела этого дома, и все тут. Если я пожелаю, чтоб вы что-нибудь для меня сделали, я вам скажу. Вот и все. Пожалуйста, чтоб об этом более не было речи. Разговор этот мне неприятен.
* * *
— Говорил маркиз что-нибудь о лэди Франсес со времени ее отъезда? — спросила маркиза у священника на следующее утро. Как ему удержать равновесие между ними, если обе стороны будут так осаждать его вопросами? — Он, вероятно, упоминал о ней?
— Вскользь, как-то.
— Ну?
— Мне кажется, он не желает, чтоб его расспрашивали о лэди Франсес.
— Еще бы. Желает он ее возвращения?
— Этого я сказать не могу, лэди Кинсбёри. Полагаю, что да.
— Конечно, я желала бы узнать истину. Он был так неблагоразумен, что я почти не знаю, как и заговорить с ним. Вам он верно говорит?