Влияние политических институтов Запада сопровождалось и другим, более глубинным влиянием, воздействующим на умонастроение: до коронации венгерский принц Ваик крестился и получил имя Иштван (Стефан), под этим именем церковь причислит его к лику святых. Как всю восточную часть Европы от Моравии до Болгарии и Руси, языческую Венгрию оспаривали ловцы душ, принадлежащие к двум религиозным направлениям, на которые распалось христианство: римская церковь и православная греческая. Венгерские князья ездили креститься в Константинополь; греческие монастыри на территории Венгрии существовали и после XI века, но православным миссионерам приходилось ездить слишком далеко, и в конце концов они отступили перед своими соперниками.
Почва для обращения язычников в христианство была уже подготовлена теми браками, которые заключались между королевскими домами Венгрии и Западной Европы, что свидетельствовало о стремлении венгров сблизиться с Западом, затем за христианизацию Венгрии энергично взялось баварское духовенство. Епископ Пильгрим, занимавший кафедру в городе Пассау с 971 по 991, внес в эту деятельность немалую лепту. Он мечтал, что его епископия станет для Венгрии такой же митрополией, какой стал Магдебург для славян за Эльбой, а Бремен для скандинавских народностей. Но, к сожалению, в отличие от Магдебурга и Бремена, епископство Пассау было викарным епископством и находилось в подчинении Зальцбурга. Тем не менее пастыри из Пассау, зная, что их диоцез возник еще в VIII веке, считали себя прямыми наследниками тех священнослужителей, которые при римлянах основали христианскую церковь в крепости Лорш на Дунае. Поддавшись искушению, которому вокруг него поддавались многие из его собратьев, Пильгрим повелел изготовить несколько подложных булл, в которых Лорш объявлялся «Митрополией Паннонии». Оставалось только вновь воскресить эту древнюю провинцию, и тогда вокруг кафедры Пассау, которая выйдет из подчинения Зальцбургу и вновь обретет свой будто бы утерянный за давностью лет независимый статус, сгруппируются новые епископства венгерской Паннонии. Но ни папам, ни императорам эти доказательства не показались убедительными.
Что же касается венгерских князей, то они готовы были принять христианство, но не хотели зависеть от немецких прелатов. Они охотнее слушали и слушались миссионеров, а потом епископов и священников из Чехии и даже из Венеции, и, когда к 1000 году Иштван выстроил церковную иерархию в своем государстве, он выстроил ее заручившись согласием папы и под руководством собственного митрополита. После его смерти борьба за королевский престол Венгрии продолжалась, он доставался порой язычникам, но даже это не нанесло серьезного ущерба созданной Иштваном государственной структуре. Все шире распространялось среди венгров христианство, у них был свой законно коронованный король, был свой архиепископ, и вот тогда «последний скифский (т.е. кочевой) народ», как писал о венграх Оттон Фрейзингенский, окончательно перестал участвовать в грабительских набегах, блюдя твердо установившиеся границы вокруг своих полей и пастбищ. Впоследствии венгры будут часто воевать с государями близлежащей Германии, но это уже будут войны между двумя оседлыми народами[5]Этническая карта «не феодальной» Европы в данной работе нас непосредственно не интересует. Отметим только, что размещение венгров на придунайской равнине разделило славян на две части..
Глава II.
НОРМАННЫ
1. Общая характеристика скандинавских вторжений
После Карла Великого все германоязычные народности, обитавшие южнее Ютландии, вошли в состав франкских королевств, приняли христианство и тем самым оказались в сфере воздействия западной цивилизации. Германские племена, жившие севернее, сохранили независимость, а вместе с ней и свои исконные обычаи. Говорили северные племена на несхожих между собой наречиях, но мы их все называем скандинавскими, поскольку эти наречия больше, чем друг от друга, отличались от говоров Германии. Скандинавские и германские языки — две ветви, имеющие общий корень. Отличие культуры северных племен от культуры их более южных соседей выявилось особенно отчетливо после Великого переселения народов в II-III вв. н.э., когда германские народы, исконно населявшие побережье Балтийского моря и бассейн Эльбы и являвшиеся как бы переходной ступенью между этими двумя культурами, ушли с насиженных мест.
Жители крайнего Севера не были уцелевшими обломками от исчезнувших племен, но и не составляли вместе с тем единой народности.
В Скании, на островах и несколько позже на Ютландском полуострове размещались датчане; о ётах хранят воспоминания шведские провинции Эстеръётланд и Вестеръётланд[6]Соотношение скандинавских готаров с готами, чья роль была так значительна в германских нашествиях, остается проблемой для ученых, и они еще не скоро придут относительно нее к согласию.; вокруг озера Меларен обитали шведы, а на окраине по берегам фиордов жили различные племена, разделенные между собой лесами и занесенными снегом пустошами, но объединенные единым и привычным морем, эти племена вскоре получат название норвежцев. Несмотря на различия, между всеми этими народностями существовало и явственное родство, они часто смешивались между собой, и неудивительно, что их соседи стали именовать их одним общим именем. Полабские германцы стали называть чужаков, которые неизбежно кажутся загадочными, норманнами, то есть «людьми Севера», по той стороне света, откуда они появлялись. Со временем это название укоренилось. Любопытно, что и романское население Галлии воспользовалось этим экзотическим словом; для объяснения этого есть две версии — первая: о существовании «свирепых норманнов» галлы узнали сначала из рассказов, приходивших из пограничных областей; вторая: простолюдины усвоили его от знати и королевских чиновников, которые чаще всего были выходцами из Австразии, но говорили на франкском диалекте. Последнюю версию подтверждает еще и то, что это слово прижилось только на континенте. Англичане или старались как могли различать всевозможные северные народности, или называли их всех датчанами, с которыми чаще всего имели дело[7]«Норманны», о которых упоминают англосаксонские источники, судя по скандинавским источникам, были норвежцами и их противопоставляли датчанам stricto sensu..
Так обстояло дело с «северными язычниками», чьи набеги, начавшиеся где-то около 800 года, на протяжении полутора веков приводили в ужас Запад. Историческое содержание «норманнских набегов» видим яснее мы, чем зоркие дозорные, что вглядывались когда-то в морские дали, с трепетом ожидая остроносых вражеских драккаров, чем монахи, которые занимались в своих скрипториях описаниями грабежей. В подлинной исторической перспективе эти побеги в великой и бурной человеческой истории представляются всего лишь небольшим эпизодом, правда, необыкновенно кровопролитным. Не будем также забывать, что относящиеся примерно к тому же времени дальние странствия скандинавов — от Гренландии до Украины — способствовали тому, что возникло немало новых торговых и культурных связей. Но это тема для другого исследования, которое изучало бы истоки европейской экономики и показало бы, как благодаря крестьянам, купцам и воинам расширялся культурный кругозор Европы. Опустошительные набеги и войны на Западе — впрочем, их начало будет обрисовано в другом томе наших сочинений — в данном случае интересуют нас только как одна из причин возникновения нового феодального общества.
Благодаря похоронному обряду норманнов, мы совершенно точно можем представить себе их флот. Гробом для конунга непременно служил корабль, который потом засыпали землей. Раскапывая курганы в Норвегии, археологи обнаружили не один такой морской гроб: парадный челн, по правде говоря, больше подходил для мирных путешествий из фиорда в фиорд, чем для путешествий к далеким землям, но, как оказалось, был способен выдержать и очень долгие странствия: точно скопированный в XX веке с драккара, найденного под Гокстадом, корабль бороздил из конца в конец Атлантику. «Длинные носы», наводившие ужас на Запад, были, на самом деле, очень разными. И все-таки, соединив описания, взятые из текстов, с реальными кораблями из могильников, мы можем достаточно хорошо их себе представить: деревянная беспалубная лодка, чей киль, остов и обшивка — настоящий шедевр народа-плотника, а пропорции и обтекаемые линии — шедевр великих мореходов. Длиной метров в двадцать, эти лодки могли передвигаться как с помощью весел, так и с помощью паруса и вмещали от сорока до шестидесяти человек, находившихся, конечно, в немалой тесноте. Если судить по кораблю из Гокстада, то они могли развивать скорость до двенадцати узлов. Осадка их была невелика: немногим более метра, что было большим преимуществом, если их хозяева после открытого моря рисковали отправиться сначала в устье реки, а потом плыть и по реке вверх.