Но ведь есть же среди них и преданные люди, — взять хотя бы его.
— Ну да! Такой же, как и все прочие!
Глаза у нее были красные, значит, она плакала. Она постаралась улыбнуться:
— Извините меня! Я виновата! Пришли в голову грустные мысли!
Он ничего не понимал.
«Во всяком случае, — подумал он, — она не так тверда, как мне казалось».
Г-жа Дамбрёз позвонила, потребовала стакан воды, отпила глоток, велела унести стакан, потом стала жаловаться, какая скверная у нее прислуга. Чтобы развлечь ее, он предложил себя в лакеи, уверяя, что сумеет подавать тарелки, обметать пыль с мебели, докладывать о гостях — словом, быть камердинером или, скорее, егерем, хотя мода на них и прошла. Он хотел бы стоять в шляпе с петушиными перьями на запятках ее кареты.
— А как бы величаво я выступал за вами с собачкой на руках!
— Вы веселый, — сказала г-жа Дамбрёз.
Разве не безумие, подхватил он, относиться ко всему серьезно? Горестей и так достаточно, не к чему измышлять их. Ничто не достойно печали. Г-жа Дамбрёз подняла брови, как будто выражая одобрение.