Аист бегал за Клаасом, как собачонка, но еще больше любил оставаться в кухне, грелся у огня и бил клювом по животу Сооткин, хлопотавшую у печки, как бы спрашивая: «Нет ли чего для меня?»
И было так забавно видеть, как важно расхаживает по домику на своих длинных ногах этот вестник счастья.
LI
Но вновь вернулись тяжелые дни; печально и одиноко трудился Клаас в поле, ибо там не было работы на двоих. Сидя дома одна, Сооткин плакала и, чтобы еда не опротивела мужу, придумывала разные приправы к бобам, которые приходилось есть изо дня в день. При муже она пела и смеялась, стараясь разогнать тоску, аист же стоял подле нее на одной ноге, уткнув голову под крыло.
Перед домом остановился всадник; он был в черной одежде, очень исхудалый, а лицо его было печально.
— Есть кто-нибудь в доме? — спросил он.
— Бог да благословит вашу мрачную милость, — ответила Сооткин. — Что ж я призрак, что ли, что вы, видя меня здесь, спрашиваете, есть ли кто в доме?
— Где твой отец? — спросил всадник.
— Если это моего отца зовут Клаасом, то он там, сеет хлеб; там и найдешь его.
Всадник уехал. И Сооткин печально пошла за хлебом, чтобы в шестой уже раз взять у булочника в долг. Вернувшись с пустыми руками, она была изумлена, увидев, что Клаас едет с поля с победоносным, сияющим лицом на коне черного человека, а тот идет рядом и ведет коня под уздцы. Клаас гордо прижимал рукой к бедру кожаную, видимо, туго набитую сумку.